«Восемь зим уже сменились над могилой храбрецов, потерю которых Франция будет еще долго оплакивать, и воспоминания об этой великой борьбе, поставившей Россию на край гибели, еще свежи в нашей памяти». Так выразился француз Ж.-М. Шопен в 1820 году. Ни французы, ни русские не готовы забыть страшный 1812 год.

Последствия 1812 года были ужасны, они привели к потере состояний тысяч граждан. И далеко не все после этого испытания поднялись так быстро, как можно было подумать. Некоторые русские и французы, разоренные и уже немолодые, так никогда и не выбрались из бедности. Они прозябали и умирали в нищете и спустя много лет после пожара.

Поэтому один из членов французской общины, граф де Кенсонна, принадлежавший к старинной и богатой семье из Дофинэ, решил сделать в 1821 году пожертвование приходу Сен-Луи-де-Франсэ. Благодаря его щедрости французская колония вскоре обрела приют для стариков, получивший имя Святой Дарьи. Жертвователь, как человек скромный и смиренный, пожелал остаться неизвестным, укрывшись «за своим официальным представителем, г-ном Иваном Бахметевым, который совершал все формальности по учреждению приюта…

В восьми лье от Москвы, слева от главной дороги, 23 сентября 1812 г.

В восьми лье от Москвы, слева от главной дороги, 23 сентября 1812 г.

По замыслу основателя, приход должен был ввести ежегодное пожертвование для сбора средств, необходимых на содержание приюта для стариков…» Таким образом, приют Святой Дарьи, основанный и открытый рядом с французской церковью, скоро принял первых стариков — жертв 1812 года. Мало-помалу и в них возродилась вера в жизнь.

Наполеон оставляет Москву

Наполеон оставляет Москву

Но построить новые дома на месте руин оказалось проще, чем залечить душевные раны. В Москве шок от пережитого в 1812 году продолжал жить внутри каждого, богача и бедняка, юноши или старца. Появившиеся в народе новые поговорки ярко это показывали: «Замерз, как француз», — говорили с тех пор, или же: «На француза и вилы оружие ». В течение XIX века распространялись и другие поговорки, вроде этой: «Француз — храбрый, а русский — упрямый».

Французы в Москве

Французы в Москве

То, что события того года оставили глубокий след в памяти российских подданных, подтверждают многие наблюдатели, в частности, виконт Ш. д’Арленкур. «Кроме того, — констатировал он около 1840 года, — примечательная деталь! Катастрофа Великой армии так отпечаталась в памяти русских, что народ во многих местах ведет отсчет дат от наполеоновского нашествия. Потому часто можно услышать следующие выражения: «Это случилось за месяц до входа французов в Москву». — «Это было через три недели после взрыва Кремля». — «Это было через два года после бегства Наполеона… Русская кампания и впрямь оставила следы, которые не так-то легко стираются!»

Французская армия покидает Москву

Французская армия покидает Москву

Наполеоновский миф нашел здесь прочную основу. Царь Александр I в Москве, едва поражение Наполеона в России стало очевидным (в декабре 1812 года), решил воздвигнуть церковь в память о войне 1812 года и в знак благодарности Богу за уход наполеоновской армии. Первый камень грандиозного сооружения был заложен в октябре 1817 года на Воробьевых горах на юге Москвы, на том самом месте, где вражеские войска стояли лагерем перед тем, как оставить Москву.

Но в 1825 году, буквально на следующий день после смерти царя, архитектор А. Витберг был обвинен в служебных злоупотреблениях и сослан на Урал. Стройка тут же остановилась. Пришлось ждать 1839 года, чтобы царь Николай I возобновил проект и организовал новый конкурс, по результатам которого был принят проект крупного петербургского архитектора К. Тона. Архитектором было предложено другое место для храма — Алексеевский холм напротив Кремля и на берегу Москвы-реки, который до того времени занимал женский монастырь.

Бивуак в Красном, 16 ноября 1812 г.

Бивуак в Красном, 16 ноября 1812 г.

Первый камень в основание будущего храма Христа Спасителя положен 10 сентября 1839 года. Работы продолжались около сорока лет. Одновременно памятник и символ свободы, обретенной русскими после наполеоновской оккупации, этот храм поражал своими размерами. На стенах внутри него располагались мраморные таблицы, на которых золотыми буквами были выбиты названия мест сражений Русской кампании, а также фамилии офицеров, павших в боях с неприятелем. Также имелись изображения наполеоновской эпопеи после 1812 года: отступление из Москвы, кампании 1813-1814 годов, вступление союзников в Париж, отречение Наполеона и подписание мирного договора.

Переправа через Березину 15 ноября 1812 г.

Переправа через Березину 15 ноября 1812 г.

Хотя русские сильно пострадали от французского нашествия, они, тем не менее, все же восхищались наполеоновским величием. Данный храм являлся подтверждением этого парадокса. Французский народ, со своей стороны, тоже не мог изгнать из памяти жестокий 1812 год. Путешественники, проезжающие через Москву в XIX и XX веках, за неимением руин, обнаруживали другие следы, напоминающие об этой фатальной эпопее. В Кремле, у стены Арсенала, на которой, по словам Ж.-Ф. Ансело, еще в 1826 году видны были повреждения, причиненные взрывом, по-прежнему стояли пушки, потерянные Великой армией при отступлении из России. Сами стены Кремля хранили следы того взрыва.

«Белый цвет, которым их покрасили, скрывая трещины, придавал Кремлю молодой вид, опровергаемый его состоянием… и никого не способный обмануть, — добавлял он. — Я слышал, как говорили, будто следы разрушения больше незаметны… Люди, высказавшие это рискованное предположение, видели Москву лишь мельком и только из окна своей кареты; при пеших же прогулках, проявив больше внимания, могу уверить, в ней можно найти еще много улиц, где там и тут отсутствуют дома, где взгляд печалят куски почерневших стен, где фасады, возведенные для регулярности, скрывают пустые пространства, не заполняя их. Сколь бы многочисленны ни были эти следы недавней беды, их почти не замечаешь, потому что они разбросаны по всему огромному городу, но они все же существуют!»

Что же касается тени Наполеона, по рассказам разных людей кажется, что она по-прежнему витает над городом. Учитель фехтования Серизье, герой романа Александра Дюма, путешествующий по России между 1824 и 1826 годами, отмечает это по своему приезду в Москву. « Москва произвела на меня сильнейшее впечатление: я видел перед собой огромную могилу, где Франция похоронила свою фортуну. Я вздрогнул помимо воли, и мне показалось, что тень Наполеона, словно тень Адамастора, вот-вот предстанет предо мной и, плача кровавыми слезами, поведает о своем поражении. Въезжая в город, я повсюду искал следы нашего пребывания в нем в 1812 году и находил некоторые из них. То тут, то там нашему взору представали разрушенные дома, все еще почерневшие от пламени, — свидетельства дикой преданности Ростопчина». Однако Москва постепенно возрождалась

Обиды — как видим — сохраняются! Впрочем, французской литературе XIX века как будто нравится поддерживать искаженный образ этой страницы истории, вопреки необходимости успокоения умов. В исторических романах поражения наших соотечественников обычно замалчивались, их подвиги приукрашивались, а Россия намерено изображалась в карикатурном виде.

«Не есть ли это попытка избежать болезненных воспоминаний, кажущихся слишком актуальными?» — задавалась вопросом в связи с этим исследовательница Шарлотта Краусс. Видимо, так оно и есть. Интересно отметить, что художественные произведения, действия которых разворачивались на фоне событий 1812 года, появились относительно рано. Первым таким произведением стал роман «Арманс» (1827) ветерана Великой армии Стендаля.

В следующем году Эжен Скриб написала водевиль «Ева, или Русская сирота» (1828), излагающий историю ребенка, потерявшего родителей во время отступления из России и великодушно подобранного французским офицером. Этот сюжет удивительно похож на историю г-жи Фюзий, которая в 1813 году вернулась в Париж с маленькой сироткой по имени Надеж [Nadege], которую актриса подобрала в Вильне. В Париже она вывела свою протеже, прозванную «Виленской сиротой», на сцену. Молодая актриса дебютировала на французской сцене и не без успеха выступала во многих странах Европы вплоть до своей преждевременной смерти в 1832 году.

Правда это или нет, но кое-кто утверждает, что она была незаконнорожденной дочерью г-жи Фюзий, плодом ее связи с одним русским офицером, — и эта история вдохновляла нескольких писателей первой половины XIX века. Сюжет действительно был трогательный. Он способствовал развитию того, что Ш. Краусс назвал «романом сострадания».

В дальнейшем Оноре де Бальзак много страниц посвятил горестной авантюре 1812 года. Его повесть, озаглавленная «Прощай» (1830), рассказывала о трагической судьбе графини Стефани де Вандьер, сошедшей с ума на следующий день после того, как она была разлучена при переходе через Березину со своим возлюбленным — офицером. В следующем году в своем романе «Шагреневая кожа» О. де Бальзак вновь возвратился к отступлению из России и к Березине, где у него пропал без вести гренадер Годен де Вичнау. Наконец, в «Сельском враче» (1833) писатель опять обратился к теме отступления через рассказ майора Женеста.

Каждый раз слова Бальзака были сильны, пропитаны болью и состраданием к храбрым солдатам Наполеона и к гражданским лицам, вовлеченным в эту авантюру. Вместе с ним и с другими писателями вся Франция страдала и сострадала еще много лет после 1812 года! Так литература подменила историю, рассказывая о человеческой драме, политической и военной.

Но книгой, которая наиболее полно вписывалась в течение, названное «романом сострадания», вне всякого сомнения, являлась «Московская сирота, или Молодая гувернантка» Катрин Вуалле. Этот роман, опубликованный в 1841 году в «Христианской библиотеке», пользовался большим успехом и выдержал много переизданий вплоть до Первой мировой войны. Действие сюжета разворачивается в 1812-1813 годах; через приключения четырех главных героев (г-жи Обинской и ее дочери Жюльетт, раненого французского солдата Антуана и его жены, маркитантки Марианны) рассказывается о пожаре Москвы, отступлении из России, драматическом эпизоде на Березине и оккупации Парижа казаками.

На протяжении всей книги героями руководят христианские и патриотические ценности, параллельно подчеркивается, что зло исходит от России. Не случайно маркитантку зовут Марианна, как символ родины-матери, вышедшей из народа и готовой на самопожертвование! Французские солдаты изображаются людьми добрыми, чуть ли не идеальными, в том числе и во время московского пожара. Этот роман представляет интерес не только для истории литературы, его успех говорит о том, как глубоко и надолго трагедия 1812 года ранила французов.

На протяжении десятилетий, вплоть до начала XX века, этот роман поддерживал традиционно негативный образ русских у нескольких поколений его читателей. Но они также должны были понять, что их долг — перешагнуть через эту ненависть и эти страсти, чтобы подняться и строить новую Европу. И если родители были непосредственными жертвами 1812 года, то на детях лежала трудная обязанность восстановить франко-русские отношения. И разве сам роман мадам Вуалле не завершается примирением между двумя странами и двумя народами?

Царь Александр I решил предложить г-же Обинской некоторую сумму денег «в возмещение ее потерь и также в оплату земель, брошенных ею в городе Москве». Компенсация — это больше чем символ: это надежда на завтра, на новую страницу истории, которую предстоит написать. Но на это потребуется время, так как трудно забыть обиды, даже если кое-кто и вспоминает их с юмором.

Художник Гюстав Доре, воспользовавшись началом в 1854 году Крымской войны, выпустил свою первую большую книгу «История Святой Руси», в которой, разумеется, коснулся и 1812 года. Его рисунки изображали крах Наполеона в России, тяготы холодной русской зимы, ужасы прошлого, не стершиеся из памяти и даже нарочно поддерживаемые в детях. Франко-русский союз, по крайней мере, в политическом плане, придет еще не скоро. Прошлое слишком сильно, слишком тяжело…

В это же время с русской стороны развивался национализм, берущий начало в наполеоновских войнах, а в первую очередь — в войне 1812 года. «Лубок», эти печатные картинки с текстом, пользующиеся популярностью в простом народе, подчеркивали это. Они уверенно заявляли, что русские победили Наполеона, что они изменили судьбу Европы. Слава и гордость на их стороне… Это произвело впечатление на умы даже неграмотных. Литература также эксплуатировала наполеоновскую историю, она предлагала новый образ России, более сильной и менее закомплексованной, по сравнению с Западом.

Так зарождался «миф 1812 года», придающий смысл и силы русскому национальному единству. Однако шло сближение с Францией… Итак, на следующий день после войны 1812 года Россия XIX века ступила на противоречивый двойственный путь: славянского национализма с одной стороны и франко-русского сближения с другой, которые не всегда было легко примирить друг с другом.

А как французская колония в Москве отреагировала после 1812 года на эту новую реальность? Каковы были чувства этих людей, вернувшихся после драмы или же приехавших после нее? Как они переживали воспоминания о 1812 годе? Готовы ли они перевернуть страницу наполеоновских войн? Из поколения в поколение французы вспоминают жертв 1812 года, рассказывают о них, молятся за них и оплакивают их. Но время идет своим путем…

В конце XIX века французская колония решила воздвигнуть памятный монумент, как гласят архивы прихода Сен-Луи-де-Франсэ: «Долгие годы после кровопролитных битв нашествия и жутких страданий отступления французская колония Москвы мечтала увековечить память этих бесчисленных жертв. Она приобрела участок земли на Немецком кладбище и установила там колонну с рельефным изображением креста Почетного легиона и следующими надписями: «Французским воинам, павшим в 1812 году». И ниже: «Установлено французской колонией в 1889 году».

Открытие стеллы состоялось 15 октября 1889 года в присутствии всей колонии и многочисленных дипломатов. Также французы планировали соорудить памятную часовню, но проект был оставлен из-за отсутствия финансовых средств. Как бы то ни было, важно отметить время, прошедшее от войны до открытия памятника: более 75 лет! Все эти годы понадобились для того, чтобы залечить раны французской колонии в Москве.

Долг памяти всегда требует времени, утишающего страсти и способствующего примирению. Кроме того, московские французы 1889 года, конечно, не хотели забывать прошлое, но они желали по-прежнему жить, работать и преуспевать там, где живут. Французская колония не умерла после пожара 1812 года. Она даже возродилась через былые страдания и нынешние трудности. Конечно, она отличалась от прошлой, но была не менее динамична и не меньше верила в будущее.

Новая французская колония, действительно, все больше и больше преуспевала в делах. Гувернеры-французы по-прежнему пользовались спросом в знатных русских семьях. Но поколения Старого режима, аристократы и священники, эмигрировавшие при революции, все чаще уступали место людям совсем другого социального происхождения, амбициозным в делах. Среди них встречались и бывшие солдаты 1812 года. Молодой Кропоткин вспоминал в начале 1850 годов своего московского гувернера, месье Пулена: «Во многих домах в Москве были тогда французы-гувернеры, обломки наполеоновской великой армии. Пулен тоже принадлежал к ней».

Несомненно, что не все солдаты последовали с Наполеоном в его отступлении, некоторые предпочли дезертировать, возможно, избежав худшей участи. Некоторые нашли места гувернеров, другие стали содержателями гостиниц или рестораторами. Часто они открывали заведения высокого класса, которые со временем приобретали известность, как, к примеру, торговля предметами роскоши вокруг Кузнецкого моста. В 1826 году Ж.-Ф. Ансело не мог этого не отметить: «Кузнецкий мост, оккупированный французскими модистками, является местом встреч всех московских модниц, которые ежедневно навещают эти блистательные арсеналы кокетства».

Скоро первые промышленники обосновались в Москве или поблизости, внося свой вклад в экономическое развитие и модернизацию города. Драма 1812 года не остановила французскую эмиграцию, она ее обновила. Ибо, как писал в 1843 году виконт Шарль д’Арленкур, «нет ничего более искреннего и более трогательного, чем московское гостеприимство. Петербург ослепляет, Москва привязывает. В Петербурге живут внешним блеском, в Москве живут чувствами».

Именно чувства — причина того, что воспоминания о 1812 годе сохраняются в памяти. Они сохраняются как болезненная страница истории московских французов, но это, тем не менее, не мешает новой французской колонии расти и богатеть вместе с русскими и для пользы русских XIX века. Кто бы в это поверил несколько лет назад?

По материалам книги С. Аскиноф «Московские французы в 1812 году», М., «Кучково поле», 2012 г.