Александр Горчаков принадлежал к древнему славянскому роду, восходящему к Рюриковичам — князьям Черниговским, среди которых в летописях упоминается князь Горчак. В 1681 году, при систематизации родовых имен российского дворянства, род Горчаковых был занесен в знаменитую Бархатную книгу.

Александр Горчаков поступил в только что учрежденный повелением императора Александра I Царскосельский лицей двенадцатилетним подростком. Вступительные экзамены он прошел без труда, продемонстрировав превосходную домашнюю подготовку, а его родословная стала залогом того, что, так же как его деды и прадеды, юный Горчаков готов был к ревностному служению государю и отечеству.

Лицей во многом отличался от других учебных заведений. И несмотря на то, что объем получаемых лицеистами знаний, казалось, был не столь велик, как, к примеру, в университетах, он оказался достаточен для их последующего вхождения в жизнь в самых разных сферах государственной деятельности. Это подтвердилось судьбами и других лицейских товарищей Пушкина и Горчакова, достигших весьма заметных высот.

Трудно уяснить причины феноменальной пригодности когорты лицеистов первого призыва к государственной службе. Одно очевидно: здесь работали блестящие педагоги, движимые стремлением к единой цели. Каждый в отдельности и все вместе — учителя, наставники, ученики, — не отдавая себе отчета, создали неповторимую атмосферу, воспетую Пушкиным. Во многом секрет успеха объяснялся удачно разработанной лицейской системой, воспитывавшей характеры, готовившей лицеистов к деятельной жизни. В ней находилось место всему: свободе и раскованности, обязаловке и самодисциплине, соревновательности всех со всеми и индивидуальным творческим порывам и исканиям.

Александр Сергеевич Пушкин

Александр Сергеевич Пушкин

Все годы учебы слушатели лицея, весьма редко имевшие свидания с родителями и родственниками, жили буквально в спартанских условиях. Зимой в плохо протапливаемых помещениях температура не поднималась выше 13-14 градусов. Летом одолевали духота и комары. Зато преимущество лицея перед другими закрытыми учебными заведениями состояло в том, что здесь не секли, и здесь не было муштры.

Здание лицея аркой соединялось с царской резиденцией — Екатерининским дворцом. Весной и летом лицеисты обитали вблизи сановных и именитых людей, которые селились рядом с императорским дворцом в резиденциях и на дачах. Тем самым создавалось ощущение сопричастности, иллюзорной близости к высшему свету, которая должна была стать реальностью по прошествии нескольких лет.

Александр Михайлович Горчаков, неизв. худ., 1810-е годы

Александр Михайлович Горчаков, неизв. худ., 1810-е годы

В своих воспоминаниях Иван Пущин оценивает создание лицея как событие национального масштаба. Новое учебное заведение «самым своим названием поражало публику в России <…> замечание мое до того справедливо, что потом даже, в 1817 году, когда после выпуска мы, шестеро, назначенные в гвардию, были в лицейских мундирах на параде гвардейского корпуса, подъезжает к нам гр. Милорадович, тогдашний корпусной командир, с вопросом: что мы за люди и какой это мундир? Услышав наш ответ, он несколько задумался и потом очень важно сказал окружавшим его: «Да, это не то, что университет, не то, что кадетский корпус, не гимназия, не семинария — это… Лицей!» Поклонился, повернул лошадь и ускакал».

Громкий успех первого набора лицеистов несколько затмевает достижения лицея в последующие годы. Между тем и далее из его стен выходили незаурядные личности, оставившие заметный след в российской истории. Лицей с завидным постоянством выпускал из своих стен хорошо подготовленных к государственной службе юношей, наделенных знаниями и талантом. Среди них, помимо Горчакова и его сокурсника М.А. Корфа, ставшего членом Госсовета, возглавившего Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, высот государственной карьеры достигли: Д.Н. Замятнин, А.В. Головнин, М.X. Рейтерн, деятели эпохи великих реформ, входившие в правительство при Александре II.

Царскосельский лицей. А.А. Тон, 1822 г.

Царскосельский лицей. А.А. Тон, 1822 г.

Горчаков занимался в лицее до исступления, — видимо, именно на него намекал Пущин, говоря, что некоторые якобы готовы в занятиях «довести себя до чахотки». Но лицеиста Горчакова хватало и на светские шалости, он умел веселиться и вполне мог быть душой компании. Хотя, именно, Пушкин был центром того магнетического поля, которое и тогда, и особенно впоследствии притягивало к себе публику, вызывая интерес к лицею и его воспитанникам. Нельзя разделить мнение тех, кто считает, что, не будь в лицее Пушкина, мало кто потом вспомнил бы о лицее и лицеистах. Однако и Пушкина, конечно, обогатил лицей, его духовная атмосфера, прожитые и пережитые в нем годы.

Гений Пушкина воспел этот духовный феномен:
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа, неразделим и вечен –
Неколебим, свободен и беспечен,
Срастался он под сенью дружных муз.

«Святое братство» лицеистов первого, пушкинского, призыва формировалось под воздействием атмосферы подъема, охватившей российское общество в преддверии 1812 года. Лицейские бумаги первого курса, собранные академиком Я.К. Гротом и опубликованные его сыном в 1911 году, во многом проясняют картину жизни того учебного заведения, которое ныне принято называть пушкинским лицеем. Как становится ясно из этих документов, ее главной особенностью было редкостное стечение благоприятных обстоятельств. В недрах лицея оформились выдающиеся и разнообразные дарования.

Конечно, в ходе учебы и при выпуске рано было говорить о будущности того или иного из юношей: даже талантливые педагоги, которым, несомненно, принадлежит заслуга в пробуждении в том числе нравственного потенциала лицеистов, не могли предугадать, как сложатся их судьбы, однако они снабдили их удивительно точными и многозначными характеристиками, в которых подметили главенствующие черты своих воспитанников.

Сегодня мы можем взглянуть на лицей и лицеистов первого выпуска не только глазами пушкиноведов или с точки зрения исторического контекста событий 14 декабря 1825 года и участия в них лицеистов первой волны. Между тем в лицейской среде уже в начале пути выделилось крепкое ядро, состоявшее из юношей, твердо решивших посвятить себя службе государю и отечеству. Их уже тогда отличали целенаправленность, старательность, самодисциплина и безупречность в поступках, разумеется, насколько это было возможно в их возрасте. Впоследствии именно они применили себя в деле, выросли и возвысились на ниве государственного служения.

«Вольнодумная» часть лицеистов двинулась в ниспровергатели существующего строя, другая, пожалуй, более представительная, — в ряды его устроителей. Вот как представляли Пушкина и Горчакова их лицейские воспитатели:

«Князь Горчаков (Александр), 14-ти лет. Превосходных дарований. Благородство с благовоспитанностью, крайняя склонность к учению с быстрыми в том успехами, ревность к пользе и чести своей, всегдашняя вежливость, нежность и искренность в обращении, усердие, ко всякому дружелюбие, чувствительность с великодушием и склонность к благотворению суть неотъемлемые принадлежности души его; пылкость ума и нрава его выражают быстрая речь и все его движения; при всем том он осторожен, проницателен и скромен. Крайняя чувствительность причиняла ему прежде много страданий, но теперь она вошла в пределы умеренности; он начинает сносить ее со свойственным великодушием. Опрятность и порядок царствуют во всех его вещах».

«Пушкин (Александр), 13-ти лет. Имеет более блистательные, нежели основательные дарования, более пылкий и тонкий, нежели глубокий ум. Прилежание его к учению посредственно, ибо трудолюбие еще не сделалось его добродетелью. Читал множество французских книг, но без выбора, приличного его возрасту, наполнил он память свою многими удачными местами известных авторов; довольно начитан и в русской словесности, знает много басен и стишков. Знания его вообще поверхностны, хотя начинает несколько привыкать к основательному размышлению. Самолюбие вместе с честолюбием, делающее его иногда застенчивым, чувствительность с сердцем, жаркие порывы вспыльчивости, легкомысленность и особенная словоохотность с остроумием ему свойственны. Между тем приметно в нем и добродушие, познавая свои слабости, он охотно принимает советы с некоторым успехом. Его словоохотность и остроумие восприяли новый и лучший вид со счастливою переменою образа его мыслей, но в характере его вообще мало постоянства и твердости».

Такое с одной стороны — сходство, с другой — различие натур не позволило им далее мирно сосуществовать. Когда им исполнилось по двадцать шесть — двадцать семь лет, друзья окончательно разошлись и никогда уже больше не встречались и не писали друг другу. Горчаков, несмотря на свою приверженность к раннему пушкинскому творчеству, не принадлежал к числу первых друзей Пушкина. Поэт питал безотчетную любовь и привязанность к Дельвигу, Кюхельбекеру, Малиновскому и в первую очередь к «ветреному мудрецу» Пущину, которому впоследствии посвятил знаменитое «Мой первый друг, мой друг бесценный!..».

Однако Горчакова Пушкин выделял, о чем свидетельствуют, в частности, обращенные к нему стихи. Горчаков обладал особыми качествами, которые проявлялись не только в учебе. Александр Горчаков обладал задатками несомненного лидера. В отличие от других лицеистов он не получил едкого прозвища, избежал насмешек и карикатур. Его называли Франтом, но, пожалуй, по тем временам это словечко вряд ли можно было воспринимать как насмешку.

Вот характеристика, которую дал Горчакову директор лицея Энгельгардт: «…сотканный из тонкой духовной материи, он легко усвоил многое и чувствует себя господином там, куда многие еще с трудом стремятся. Его нетерпение показать учителю, что он уже все понял, так велико, что никогда не дожидается конца объяснения. Если в схватывании идей он выказывает себя гениальным, то и во всех его более механических занятиях царят величайший порядок и изящество…»

Индивидуальность такого рода в подростковой среде — фактор, безусловно, благотворный. Когда лидеру свойствен «верный, милый нрав», это особенно ценно, хотя, надо признать, Горчаков порой проявлял нетерпимость к посредственности.

Юношеская дружба Пушкина и Горчакова была преисполнена созидательного смысла, несла в себе полезное начало — состязательность. Она приводила в действие скрытые в них задатки, игру воображения, творчества, вдохновения, укрепляла стремление к самосовершенствованию. В лицейское время оттачивалось эстетическое чувство, формировалась восприимчивость воспитанников к возвышенному, стремление к идеалу. Упражнения в словесности в этом смысле играли особую роль и сопровождались попытками лицеистов собственными усилиями создать что-либо значительное, заслуживающее признания.

Уже тогда между друзьями установился диалог, суть которого — поиски своего призвания, места в жизни. В глубине души и Пушкиным, и Горчаковым владела «одна, но пламенная страсть»: стремление к успеху, славе.
Что должен я, скажи, в сей час
Желать от чиста сердца другу?
Глубоку ль старость, милый князь,
Детей, любезную супругу?
Или богатства, громких дней,
Крестов, алмазных звезд, честей?
Не пожелать ли, чтобы славой
Ты увлечен был в путь кровавый,
Чтоб в битвах гром из рук метал
И чтоб победа за тобою,
Как древле невскому герою.
Всегда, везде летела вслед?

Свой во многом интуитивный опыт каждый примерял к цели, к которой хотел бы стремиться. Горчаков уже тогда «запасался языками», твердо решив избрать для себя «дипломатику». Пушкина же все более и более увлекала его муза, уводя в сторону от проторенных путей.
В те дни — во мгле дубровных сводов,
Близ вод, текущих в тишине,
В углах лицейских переходов,
Являться Муза стала мне.
Моя студенческая келья.
Доселе чуждая веселья,
Вдруг озарилась — Муза в ней
Открыла пир своих затей;
Простите, хладные науки!
Простите, игры первых лет!
Я изменился, я поэт.

Атмосфера лицейского общения не была беспечной и безоблачной, как это иногда представляют. Уже тогда, в подростковом возрасте, Пушкину приходят мысли о том, что же несет в себе дружба. Впоследствии, вспоминая лицейские годы, он написал:
Что дружба? Легкий пыл похмелья,
Обиды вольный разговор.
Обмен тщеславия, безделья
Иль покровительства позор.

Да, в ту пору в отношениях между лицеистами имели место и «обмен тщеславия», и «покровительство». Свои только что написанные поэтические строки Пушкин первым делом нес Горчакову. Не все и не всегда вызывало в юном рецензенте восторг, но Горчаков в своих суждениях был убедителен. С ним приходилось считаться. Особенно там, где начинающему сочинителю изменял еще не отточенный вкус, где скоропалительность наносила ущерб стихотворному строю…

Лишь в 1928 году, более чем через сто лет, в архиве Горчакова была найдена озорная лицейская поэма Пушкина «Монах», которая, как счел Горчаков, была неудачной и недостойной дарования поэта. Его суждение, видимо, прозвучало настолько жестко, что спорить никто не стал, и об этом опусе даже автор поспешил забыть…

Юный поэт находился под обаянием личности Горчакова — для него он был, безусловно, интереснее других. «Приятный льстец, язвительный болтун», «остряк небогомольный», «философ и шалун» проявлял изобретательность в развлечениях, в исканиях благосклонности у дам. Не случайно именно с Горчаковым Пушкин, по его словам, был готов делить жизнь «меж Вакха и Амура».
И нежная краса тебе дана,
И нравится блестящий дар природы,
И быстрый ум, и верный, милый нрав;
Ты сотворен для сладостной свободы,
Для радости, для славы, для забав.

Взрослея, лицеисты судили-рядили о жизни, о будущем, о выборе пути. Окончание лицея сулило им немало возможностей. Многие министерские учреждения готовы были принять их в свое лоно: военное министерство, министерства финансов, юстиции, просвещения, департаменты других ведомств. По окончании лицея друзья определились во внешнеполитическое ведомство: Горчаков — в чине титулярного советника, Пушкин ступенью ниже — коллежским секретарем. Помимо Горчакова и Пушкина на службу в Министерство иностранных дел по личному распоряжению Александра I были зачислены также лицеисты П. Греневиц, Н. Корсаков, В. Кюхельбекер, С. Ломоносов, П. Юдин. Примерно в это время здесь начал свою службу А. Грибоедов.

Доподлинно не известно, что предопределило изначальное неравенство в положении Горчакова и Пушкина в министерстве — протекция ли влиятельных покровителей или результаты учебы. Последнее вероятнее всего, поскольку Горчаков окончил лицей вторым (после Вольховского), был отмечен малой золотой медалью, Пушкин — девятнадцатым из списка в двадцать девять фамилий.
Мой милый друг, мы входим в новый свет;
Но там удел назначен нам не равный,
И розно наш оставим в жизни след.
Тебе рукой Фортуны своенравной
Указан путь и счастливый, и славный,
Моя стезя печальна и темна…

Течение чиновной жизни вносило свои коррективы в прежние жизненные установки друзей. Они стали расходиться во взглядах на службу и принятые здесь правила поведения, наконец, в образе жизни. Пушкин не желает быть там, где:
…вялые, бездушные собранья,
Где ум хранит невольное молчанье.
Где холодом сердца поражены…
Где глупостью единой все равны.
Я помню их, детей самолюбивых,
Злых без ума, без гордости спесивых,
И, разглядев тиранов модных зал,
Чуждаюсь их укоров и похвал!..

Но несмотря на отразившееся в этих строках неприятие мира, в котором Горчаков чувствовал себя вполне органично, как и в лицейские времена, у них находилась возможность для встреч, душевных бесед и споров. Горчаков и теперь пытался наставлять своего друга, желая удержать его в подобающих рамках, убеждал его в необходимости соответствовать нравам и обычаям большого света.
Ты мне велишь оставить мирный круг.
Где, красоты беспечный обожатель,
Я провожу незнаемый досуг… — сетовал Пушкин в своем большом поэтическом послании другу. Увы, становилось все более очевидным: Пушкин не мог быть одновременно примерным чиновником и большим поэтом. Поэта тянет туда,
Где ум кипит, где в мыслях волен я,
Где спорю вслух, где чувствую живее…

Но ему не хотелось терять друга. Ему недоставало общения с ним, особенно в светских салонах, в обществе «золотой» молодежи, где кипели страсти, била ключом жизнь, замешенная на острых ощущениях и удовольствиях.
И ты на миг оставь своих вельмож
И тесный круг друзей моих умножь,
О ты, харит любовник своевольный,
Приятный льстец, язвительный болтун.
По-прежнему остряк небогомольный,
По-прежнему философ и шалун.

Непреложные законы жизни оказались сильнее. В государевом служении преимущество было на стороне Горчакова, его способности были востребованы незамедлительно. Началась серьезная работа: составление дипломатических документов, участие в переговорах, подготовка визитов, поездки за границу на международные конгрессы. Пушкин не нашел себя на этом поприще — служба была ему противопоказана. Его свободолюбивому гению было тесно в жестко регламентированном мире, он искал выхода — и находил его в стихах. Новые, все более зрелые произведения выходили из-под его пера — «Песнь о вещем Олеге», ода «Вольность»… Жизнь разводила друзей, они все более отдалялись друг от друга…

В 1820 году Горчаков впервые был включен в качестве атташе в состав государственной делегации, участвовавшей в работе конгресса Священного союза в Троппау, затем, в 1821-м, — в Лайбахе и в 1822-м — в Вероне. Молодой дипломат проявил глубокие знания, широту кругозора, удивительную работоспособность. Он замечен Александром I, который оказался осведомленным даже о его желании работать в посольстве в Лондоне.

«Император Александр I рано стал отличать меня своею благосклонностью, — вспоминал Горчаков. — При встречах в бытность за границей, в разных немецких городах на конгрессах, а также в бытность мою в его свите в Варшаве, государь всегда останавливал меня при встречах на прогулках, говорил очень приветливо и всегда отличал, как одного из лучших питомцев любезного Его Величеству Царскосельского лицея. Это он сам мне выразил в Лайбахе, встретившись со мною на единственной улице, бывшей в то время в этом городе. При этом государь Александр Павлович, совершенно для меня неожиданно, сказал, между прочим: «Ты просишься в Англию, в Лондон. И прекрасно, я отправляю тебя туда секретарем нашего посольства»». По окончании конгрессов, получив за верную службу орден Святой Анны, Горчаков отправился в Лондон, на должность первого секретаря русского посольства.

Совсем иначе складывалась судьба Пушкина. В 1820 году за «опасные стихи» он был отправлен в первую ссылку в Кишинев и Одессу. Время это, несмотря на драматические издержки, не было потеряно для него даром. В ссылке он написал поэмы «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», первые строки романа «Евгений Онегин», множество превосходных стихов. Тем временем в Петербурге вышла в свет поэма «Руслан и Людмила», которая мгновенно разошлась и пользовалась огромным успехом у читающей публики.

Лишь в сентябре 1825 года судьба позволила друзьям встретиться вновь. Возвратившись в связи с болезнью из Лондона, Горчаков побывал на Псковщине — приехал навестить своего дядю А.Н. Пещурова в его родовом имении в Лямоново. Дядя в ту пору был опочецким воеводой и предводителем местного дворянства и имел высочайшее поручение осуществлять негласный надзор за находившимся здесь, в Михайловском, ссыльным поэтом Пушкиным.

Существуют разноречивые суждения об этой встрече лицейских друзей. Сам Пушкин в присутствии Горчакова напишет Вяземскому: «Горчаков доставит тебе мое письмо. Мы встретились и расстались довольно холодно — по крайней мере, с моей стороны. Он ужасно высох — впрочем, так и должно; зрелости нет в нас на севере, мы или сохнем, или гнием, первое все-таки лучше. От нечего делать я прочел ему несколько сцен из моей комедии <«Бориса Годунова»>». Как вспоминал впоследствии Горчаков, тогда у Пушкина был повод для обиды: по старой лицейской привычке Горчаков позволил себе сделать ряд замечаний по поводу прочитанных ему Пушкиным сцен «Бориса Годунова»…

Позднее поэт переступил через свою обиду и в своем известном стихотворении «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор…») посвятил Горчакову восторженную строфу:
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе  фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Все тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.

Та встреча в Лямонове оказалась последней, во всяком случае, в нашем распоряжении нет никаких свидетельств об их дальнейших контактах. Могло ли быть преградой для общения то обстоятельство, что Горчаков все это время находился за границей? Ведь слово Пушкина, как известно, доносилось до «глубины сибирских руд». Что мешало Горчакову писать лицейскому другу? Диппочта исправно доставляла из-за границы не только служебную, но и личную корреспонденцию российских дипломатов…

Возможно, причина состояла в том, что наступили иные времена — суровые и жесткие. Лицейской вольницы не было и в помине. В этих обстоятельствах стало трудно сохранять открытость и теплоту, свойственные юности. И у Пушкина, и у Горчакова появились — и остались до конца жизни — свои «опекуны» — Бенкендорф и Нессельроде. К ним обоим у сановных царедворцев имелись претензии. Впоследствии Горчакову доведется полистать свое досье, хранившееся в Третьем отделении, где он, должно быть, с удивлением, прочтет: «Не без способностей, но не любит Россию». Пушкин же до конца своих дней будет под неусыпным надзором тайной полиции.

События на Сенатской площади 14 декабря 1825 года трагически сказались не только на судьбе заговорщиков и их близкого окружения — были отвергнуты и отторгнуты от участия в государственных делах многие талантливые представители различных сословий. Появившимся в начале века надеждам российской национальной элиты вытеснить иностранцев, занять ключевые посты в государстве не суждено было сбыться.

В попытке государственного переворота приняли участие родовитые потомки тех, кто верой и правдой веками укреплял российский престол. Многие сверстники Николая I, составлявшие цвет служилого дворянства, окончили жизнь на каторге или на поселении в Сибири, иные сложили головы на Кавказской войне, кто-то зачах на чужбине. Царская вера в преданность российского дворянства была поколеблена. И на этот раз, уже по иным, более жестким причинам, ставка была сделана на иноземцев, вызывавших больше доверия. Они заняли ключевые посты, им принадлежало преимущественное право на управление державой. Николай I окружил себя людьми, готовыми демонстрировать свое раболепное повиновение и абсолютную преданность.

В истории Декабрьского восстания и роли декабризма в судьбе России еще предстоит более объективно разобраться. Проникнутые духом сочувствия и сострадания литературные и эпистолярные источники, особенно пушкинская поэзия, романтизировали как само событие, так и его участников. Радикализм декабристов, этого «узкого круга революционеров, страшно далеких от народа», пришелся по душе их последователям: от народников до большевиков. Героизируя декабристов, они тем самым обосновывали «кровавый и беспощадный» путь как единственно возможный при переустройстве России, путь, предполагавший в том числе физическое уничтожение не только императора, но и членов царской семьи. Исполнение замысла, которому помешали случай и чья-то нерасторопность, уже тогда ввергло бы Россию в великую Смуту, как это случилось позже, в XX веке.

Горчакову инкриминировали то, что он «знал, но не донес» о заговоре декабристов. В заговор декабристов он посвящен не был. О «заговорщицкой» деятельности некоторых своих друзей он знал, но не видел в том ничего предосудительного, так как тайные сходки и сборища были тогда в моде. Молодые дворяне, обуреваемые жаждой самоутверждения, нередко исключительно из следования моде окружали свои собрания ореолом таинственности, а то и вступали в масонские ложи.

Совсем другое дело — общество декабристов. Если допустить, что Горчаков знал об их намерениях и не признался в том после мятежа, получается, что он нарушил дворянский кодекс чести. Этот негласный свод требований к поведению людей высокого происхождения исключал возможность проявить малодушие, уйти от ответственности, тем более покрывать кого-то или потворствовать чьему-то уклонению от обвинения. Следуя этому кодексу чести, многие декабристы во всем повинились, готовые нести ответственность, не переваливая ее на других.

Случилось так, что Горчаков, по невероятному стечению обстоятельств, сам стал невольным свидетелем событий, происходивших на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. «В день 14 декабря 1825 года, — вспоминал Горчаков, — я был в Петербурге и, ничего не ведая и не подозревая, проехал в карете цугом с форейтором в Зимний дворец для принесения присяги новому государю Николаю Павловичу. Я проехал из дома графа Бобринского, где тогда останавливался, по Галерной улице чрез площадь, не обратив внимания на пестрые и беспорядочные толпы народа и солдат. Я потому не обратил внимания на толпы народа, что привык в течение нескольких лет видеть на площадях и улицах Лондона разнообразные и густые толпы народа…»

Видел я, и вспоминаю вполне ясно, графа Аракчеева. Он сидел в углу залы, с мрачным и злым лицом, не имея на расстегнутом своем мундире ни одного ордена, кроме портрета покойного государя Александра Павловича, и то, сколько помню, не осыпанного бриллиантами. Выражение лица Аракчеева было в тот день особенно мрачное, злое, никто к нему не приближался, никто не обращал на него внимания. Видимо, все считали бывшего временщика потерявшим всякое значение. Новый государь, Николай Павлович, вел себя вполне героем».

Статья написана по  материалам книги Лопатников В.А. «Горчаков. Время и служение», М.: Молодая гвардия, 2011, с. 21-86.