Я (Жидков Ростислав Иванович) окончил десятилетку в 1940 г.  У нас была альтернатива — либо идти в армию на ускоренные курсы подготовки офицеров запаса, либо поступать в военное учебное заведение. Я сам туляк, оружейник, и я решил поступить в оружейно-техническое училище. С января 1941 г. нам в училище начали менять график занятий. Вместо 6 лекционных часов стало 8-10, мы почти спали сидя. Матанализ и английский убрали, зато увеличили количество практических часов.

Стали ходить в патруль на железную дорогу — на запад пошли эшелоны с войсками. Они останавливались, не доезжая до станции. Конники выводили лошадей, а мы оцепляли это место. В конце мая 12 человек, в том числе и меня, выпустили досрочно, присвоив нам звание лейтенантов. Направили нас под Владимир в лагеря, где мы переподготавливали призванных на сборы запасников.

Тогда на вооружение стали поступать ABC, СВТ, пулеметы ДШК и ротные 50-мм минометы. СВТ — очень нежная. Когда мы отступали, каждый старался их выкинуть и на «мосинку» поменять. Те, кто снайперил с оптикой, те ее держали, а так — нет. «Максим» сложный пулемет. У него лента матерчатая — отсыреет, перекашивается. Тяжелый был, но безотказный. ДШК — хороший, безотказный пулемет. От 50-мм миномета толку мало — дальность стрельбы небольшая. Их тоже побросали. Вот ДП хороший пулемет — это «винтовка». У немцев пулеметы были лучше.

Немецкие бинокли были отличные. Наши перед войной выпустили, а там, в устройстве подгонки окуляров использовали силумин — ломался в две секунды. Радиостанции у них были лучше. Наши — 6-ПК… Я же сам бывший радиолюбитель! Открываешь ее, а там все на соплях! Даже блоки не смонтированы! Ой-ёё-ёй! Вот РБ и РБМ это нормальные станции 15-20 км берут. Мы же с нуля войну начали… Как мы выскочили, я не знаю… Если бы дикие усилия не применили после финской — конец нам!

Жидков Р.И.

Жидков Р.И.

Когда объявили, что началась война, нас погрузили в эшелоны, и мы поползли на фронт. Ехали с песнями, думали, через две недели в Берлине будем. Только проехали Москву, нам начали попадаться разбитые платформы, беженцы, эшелоны с ранеными. Петь мы перестали — насторожились. А за Ржевом нас высадили, и мы вошли в лес. Вот тут нас первый раз пробомбили Ю-87е. Там стояла поленница, и ты знаешь, я не помню, как я в нее влез! Долбили нас минут 20. Волнами. Вылез — гарь, дым. Рядом стоял кавалерийский полк… Тяжело было смотреть на бьющихся раненых лошадей… Вот так началась моя встреча с войной.

Первые недели четыре как в тумане — ничего не помню. Потом меня вызывает Кузнецов, командир нашего 922-го полка 250 дивизии: «Ты знаешь «сорокапятки?» — «Да». — «Вот тебе батарея, иди принимай — комбата убило». Встречает меня старшина. Мне еще и 20 нет, а ему за 30, с усами. Подводит коня — дончак, танцует. Ой! Я же не кавалерист! Он посмотрел на меня: «Да… Ты комбат це не конник…» Очень это ему не понравилось. Привели мне лошадку маленького роста смирную. Она была контужена и когда слышала гул самолетов, начинала дрожать и шерстка дыбом становилась. Взгромоздился я на нее… Три дня проскакал. Сошел — ходить не могу. Солдаты хихикают — они конники, а командир — мальчишка и ездить не умеет… Достали мне подрессоренный тарантасик. Сена бросили — хорошо.

Потом отходили за Смоленск. Бомбили нас непрерывно — только к ночи передышка. Танки нас как собак гоняли. Все разбегутся, потом услышат стук кухни — смотришь: собираются. Вышли к городу Белому. Там были тяжелые бои. Под Белым нас трое суток бомбили без перерыва. Представляешь, какое месиво там было? Осталось два орудия. Конечно, и мы стреляли. Помню, машину сожгли, стреляли по бронетранспортеру… черт его знает, по-моему, он загорелся. Там ведь как было — стрельнул, передки к орудию и дальше… Один раз по танкам стреляли, но никого не подожгли. Трудно было… Под Смоленском у немцев в воскресенье выходной был. Это потом уж мы научили их «родину любить».

Под Белым меня нашла телеграмма с приказом откомандировать меня в Москву. Как в этой каше меня нашли? Не знаю. Собралось нас трое. Все из технических училищ. Приехали в Москву, и нас направили на формирование частей гвардейских минометов. Меня назначили в опергруппу Брянского фронта, при которой и формировались эти части. Когда Гудериан прорвался, мы покатились на восток мимо Орла, Мценска… Случалось так, что впереди и сзади идут немецкие колонны, а мы на машине (машину «Скорой помощи» подобрали) едем посередине. Там все перемешалось! Не заметили они нас потому, что сами ехали на всем, что двигалось, в том числе и на наших машинах. Да… Бежали мы на рысях, но мыслей, что немцы могут победить, не было. Кто постарше, те, может быть, так и думали, а мы, молодежь, нет, хотя когти рвали будь уверен!

Под Брянском такой был случай. Одного из командиров ранило. Мы его принесли в крайнюю хату деревни, попросили подержать до темноты, а потом мы его заберем. Сами отошли в лес в километре или полутора. Смотрим: идут немцы. Хозяйка из избы, во сука какая, выбежала и к ним! Немцы вытащили раненого и расстреляли. Дождались темноты, командир собрал группу из пяти человек. Я тоже просился, но он меня не пустил. Пошли. Всех, б…, перестреляли и избу сожгли! Я бы и сейчас их пристрелил… Ну не попал я в эту группу!

Проскочили Тулу, Москву и погнали в Горький. Здесь из нас сформировали, как он уже в конце войны назывался, 10-й гвардейский Кёнигсбергский ордена Богдана Хмельницкого дивизион. Дали нам 4 или 5 машин ЗиС-6 с установками М-8, командиром назначили генерала Дегтярева. Меня назначили старшим арттехником. Матчасть учили на ходу. В конце октября нас выдвинули на Волоколамское шоссе. В обороне были, потихонечку кувыркались. Потом 4 декабря мы снялись с позиций и всю ночь гнали в Михайлов под Рязанью. Там наш дивизион подчинили 10-й армии.

На всю армию мы были одни! Нас уже доукомплектовали до штатных восьми машин. Вот там первый залп дали. Пошли вперед — очень трудно. Машины вязнут в снегу, ведь у ЗиС-6 только задние ведущие. Приходилось людей запрягать, чтобы тащить их через снег. Жесткий режим экономии снарядов… Немец остановил нас под Сухиничами, и пришлось нам отходить. Снегом все занесло, машины вытащить не можем. Вот тут мы подорвали две, по сути, исправные установки. Ох, нас после этого таскали! Помню, что на случай подрыва командиру орудия выдавали спички, а у солдат только кресало и кусочек напильника были. Как-то раз вызывают — получай презервативы. Я говорю: «Зачем?» — «Приказ!». Оказывается, для хранения спичек. Их в два презерватива и в карман — не намокнут. На машине устанавливался ящик с толом примерно 42 кг. Страшно? Да нет! Толом мы печки топили.

Сначала были ЗиСы. В конце 42-го, когда они поломались, нам дали «шевроле». Это было несчастье. У них рамы ломались от перегрузки. «Студебекеры» у нас появились, когда нас ввели в состав 1-го ТК. Вот это машина! От танков не отставали и для расчета просторно. Нас еще тогда и одели с иголочки. Дивизион стал смешанный: одна батарея М-8 с 48 направляющими, другая М-13. В батарее было четыре боевых машины, восемь машин с боеприпасами и машина управления «Виллис».

Четыре орудия за несколько секунд выпускают 192 снаряда! В Жиздринской операции мы хорошо видели, каково это. Со мной был радист, два разведчика, ну человек пять-шесть. Мы зашли в тыл немцам и навели наших. Дивизион из старых, по 36 направляющих, установок влепил по пехоте, которая только в рощу вошла. В общем, там тихо стало… Бывало, что и танки подбивали! На моей было правило — подбили танк — рисовали ромбики. За каждый подбитый танк расчетам давали по 2000 рублей. 500 — командиру, 500 — наводчику. Остальные — в расчет. Рассчитывались всегда. Мы за войну восемь танков подбили.

Зимой 41-го я уже стал командиром батареи. Как-то поехал я в Москву, и тут, первый раз в своей жизни, я украл. Я был в «доме номер два», где размещалось управление артиллерией. Тут же располагались интенданты и управление тыла. Нас к этому времени еще не переодели в зимнее, а мороз был лютый. Зашел в столовую, и так мне обидно стало: я маленький, в тонкой шинели, пилотка — елки-палки! А тут все в полушубках! Я шинельку повесил, пообедал, оделся в полушубок, шапку, и — бегом к машине и в часть. Дрожал как кролик, пока километров на 20 не отъехали.

На войне я так не трясся! Там сначала дня два кланяешься каждому взрыву, потом избирательно — знаешь, что не твой. А вскоре и нас переодели. Первая зима трудная была… Не хватало витаминов — офицерам и наводчикам давали жидкие витамины, потому что начала появляться куриная слепота, а солдатам врачи делали хвойный отвар. Темно-зеленый густой, противный. Вот стоит фельдшер на кухне: пока 100 граммов этого отвара не выпьешь — еды не будет. Солдаты у нас отобраны были… Во! Золото! Мужик давится, но выпивает — получай 100 граммов и еду.

Слушай! На Западном фронте верблюдов прислали! Итт-ить т-твою мать! Я не знаю, в какой они дивизии были?! Смотрю — идут! Мы рты разинули. Всё экспериментировали… Под Сухиничами в начале 42-го или в конце 41-го я видел атаку аэросаней. Штук шесть их выскочило. Первый раз они что-то сделали, чесанули немцев. Отошли. А второй раз немцы тросики в снегу натянули — перекувырнулся и — конец. Прямо у нас на глазах…

Наш народ православный ни хрена себя не жалел… Заставляли? Комиссары и энкавэдэшники?! Да брось ты! Да, если кто побежит — я сам пристрелю! Я — комбат! У нас в дивизионе 250 человек по штату, один контрразведчик и три комиссара. Кого они могут заставить? Комиссары и замполиты были по возрасту старше. Ну что мне, 19-20 лет?! Какой у меня жизненный опыт? Никакого! Зима 42-го, сижу я на НП. Звонок: «Комбат, ЧП!» — «Что такое?!» — «Приезжай». От огневой до НП километра два.

Приехал. Оказалось, что связист Дюкин украл у солдата пайку хлеба. А хлеба в ту зиму давали буханку. Голодно было. Помню, она замерзнет, приходилось ее топором рубить. Солдаты решили его убить к едрене матери. Вызвал я его. В блиндаже я, комиссар и ординарец. Я его распекать: «Нельзя! Как можно красть у своих!» Комиссар говорит: «Дай я поговорю». — «Хорошо». Спрашивает: «Брал?» — «Нет, товарищ комиссар». Тот ему как даст в ухо, Дюкин этот кувырком: «Ты чего лежишь? Часовой может подумать, что товарищ комиссар тебя бьет». Тот встал, а комиссар еще раз ему. Говорит: «Ну, урка, сопливый. Если еще что-нибудь… Ты веришь, я тебя лично на суку повешу!» — «Так точно, товарищ комиссар!».

Мы могли списывать личный состав раз в две недели. Его и отправили. Но, чтобы его свои же не убили, посадили под арест. Мой комиссар Иван Пирожков был политвоспитателем в лагерях. Настоящий мужик. Он мне сказал: «Что ты с ним церемонишься? У меня таких девять тысяч было! Что ты нервы себе портишь!» Вскоре он перешел комиссаром в другую батарею и, когда в 43-м институт комиссаров отменили, письмо написал Сталину: «Товарищ Сталин, отмена института комиссаров отрицательно скажется на боеспособности армии»…

Иван Пирожков погиб… Это было под конец войны — здесь труднее всего воевать стало. Уже захотелось живым остаться. Наш дивизион входил в состав 1-го ТК. Как-то сидим с ним. Он собрал документы, часы снял и говорит: «Слушай, Ростислав, когда меня убьют, отправь все это жене». Я говорю: Ты что говоришь?! Мы же всю войну вместе прошли! Немного остаюсь!» — «Выполни мою просьбу…»

Мы вошли в прорыв под Кёнигсбергом вместе с 89-й танковой бригадой. Немецкие танки нас отсекли и прижали. Всю ночью отстреливались прямой наводкой. Раненых человек восемь набилось в санитарную машину. Надо было проскочить. Пирожков говорит: «Я поеду через пригорок в медсанбат». Только они поднялись — вышел танк и расстрелял машину. Там на горе их и похоронили. Под утро прислали штук десять Т-34, но поздно — в том бою полдивизиона погибло. Это были самые большие потери за всю войну.

Конечно, и до этого теряли, но не так много. Самое тягостное впечатление у меня осталось от эпизода, случившегося весной 42-го. У нас был начальник штаба, Женя Преображенский, выходец из аристократии. Красивый парень, высокий. Он отличался от всех нас. Какая-то в нем породистость была. Я помню, еще снег кое-где лежал. Его ранило. Мы его вытащили, посадили к березке. Он сидит. Очнулся. Врач сказал: «Не надо везти, не поможет». Открыл глаза и говорит: «А знаете, ребята, я ведь ни одной девочки за всю жизнь не поцеловал», — и умер. Под березкой этой мы его и похоронили…

Дальность у М-8 — 4700 метров. Значит, подтягивали установки близко к переднему краю. Конечно, закапывались. Делали запасные позиции. Попадало и от артиллерии, и от авиации. В основном авиация. В летней кампании под Брянском за нами немцы просто гонялись. Рама как нас засечет, так над нами и ползает. Это значит, каждые тридцать минут — бомбежка. Спаслись — врассыпную. На дивизион давался зенитный взвод. В нем должно было быть два орудия 37-мм и два ДШК. ДШК были, а пушек не было. А что эти пулеметы могли сделать? В основном спасали лопаты. Солдаты были хорошие, все понимали. Они же видели, что мы их стараемся беречь, поэтому и нас они берегли.

Один раз я только солдата побил. В конце войны, я уже начштаба дивизиона был, разрешали посылки посылать домой раз в месяц до 5 кг. Пашков — хороший солдат, мастер на все руки, наводчик нашел какой-то тазик и собрался его домой послать. Тут крик: «Танки! К бою!» А он с этим тазиком от орудия бегом. Я его догнал, таз вырвал, как дал им ему по голове, и он молча побежал к орудию. На следующий день приходит смершевец: «Ростислав, говорят, у тебя Пашков вчера убежал от орудия». — «Откуда ты взял?! Ты что?! Ничего не было!». Он улыбается. Солдаты на это не обижались, но и я имел право так поступить, поскольку не дрейфил, и солдат берег!

Когда в Кёнигсберг вошли, там население по помойкам шарило в поисках съестного. Они там хлебнули горя. Солдаты их кормили. В 1946 г. их начали вывозить. Я тогда стал нештатным комендантом города Шанттенбург. Вот тут армия начала разлагаться. За мародерство расстреляли одного перед строем. Это был дикий случай: один друг убил другого за часы, которые тот нашел. Проституция была развита. Начались венерические болезни. Вышел приказ, что без справки о том, что ты не болен, не демобилизовывали. Проститутками были немки. Они брали консервами и галетами. Иногда заходишь в дома. Они ложатся и ноги задирают. Елки-палки! Потом наши москвички приехали, добрые. То же самое началось…

Из книги А. Драбкин «На войне как на войне. «Я помню»», М., «Яуза» «Эксмо», 2013, с. 576-586 (с сокращениями).