События 1812 года охватили весь дворянский мир России. Однако переживание этих событий не было однородным. Кроме рассмотренных уже Петербурга и Москвы, был еще третий мир – дворянская провин­ция. Облик провинции 1812 года резко отличается от ее обычной каждодневности.

Большое число жителей Москвы отхлынуло в провинцию: те, кто имел поместья в Саратовской губернии, на Украине, в Орловской или Курской губерниях, направлялись в свои вотчины, чаще – в близ­кие к ним губернские города: время настраивало на общественность и люди предпочитали оседать группами, собираться вместе. Письма из армии и кутузовские реляции, печатавшиеся на отдельных листах тол­стой голубоватой бумаги, передавались из рук в руки.

В это время ча­стное письмо выполняло порой функцию газеты: его не стеснялись пе­редавать и переписывать. Это, равно как и прилив в провинцию богатых столичных жителей, оживляло ее. Отличительной чертой 1812 года стало стирание резких противоречий между столичной, погруженной в поли­тику, жизнью и «вековой тишиной» жизни провинциальной.

Вместе с тем драматически складывалась судьба тех, кто, покинув Москву, оказывался отрезанным от своих поместий, занятых францу­зами, или вообще поместий не имел (как, например, Карамзин, давно уже практически передавший свою земельную собственность брату).

По­павшие в Нижний, в уральские или поволжские города, часто уезжавшие из Москвы, все оставив или, как Ростовы в «Войне и мире», скинув с телег имущество, чтобы разместить раненых, оказывались в непривыч­но бедственном положении. Заброшенный в Нижний Новгород и кое-как там перебивавшийся Василий Львович Пушкин писал:

Примите нас под свой покров,
Питомцы волжских берегов!
Примите нас, мы все родные!
Мы дети матушки Москвы!
Веселья, счастья дни златые,
Как быстрый вихрь промчались вы!
Чад, братии наших кровь дымится,
И стонет с ужасом земля!
А враг коварный веселится
На башнях древнего Кремля!

Стихи Василия Львовича Пушкина не отличались художественной силой, но такие слова в них, как «Жилища в пепел обратились» или же сказанные о Наполеоне: «Погибнет он! Бог русских грянет! Россия будет спасена!», – видимо, действовали на слушателей (Василий Львович любил читать свои стихи) безотносительно к их художественным достоинствам.

Многие московские семьи – люди, укрепленные в Москве корнями и проводившие там всю жизнь, за исключением поездок за границу, на воды, или путешествий в родовые деревни, – оказались разбросанны­ми в центральных и восточных губерниях России.

Трагична была участь семьи Карамзина. Карамзин отправил свою семью в деревню, а сам до последней минуты оставался в Москве. Вот что он писал Дмит­риеву в Петербург 20 августа 1812 года: «…отправил жену и детей в Ярос­лавль с брюхатою княгинею Вяземскою; сам живу у графа Ф.В. Растопчина и готов умереть за Москву, если так угодно Богу. Наши стены ежедневно более и более пустеют: уезжает множество».

В этом письме Карамзин с неожиданной для его суховатых писем эмоциональностью пишет, что Растопчина он полюбил «как Патриот Патриота». Письмо написано в переломную для Карамзина минуту: он отказывается от на­чатого им огромного труда – «Истории», ибо готовится делать историю, а не описывать ее: «Я простился и с Историею: лучший и полной эк­земпляр ея отдал жене, а другой в Архив Иностранной Коллегии. Теперь без Истории и без дела читаю Юма о «Происхождении идей» <…> Я благословил Жуковского на брань: он вчера выступил отсюда навстречу к неприятелю. Увы! Василий Пушкин убрался в Нижний».

В этом письме характерно многое: и чтение Юма, в котором Карамзин искал исторических ответов, и умолчание о том, что сам он собирается пойти в ополчение и драться у стен Москвы (это могло бы прозвучать как невольный упрек коренному москвичу Дмитриеву, проводившему эти дни в безопасном Петербурге), и явная ирония в адрес непатриотиче­ского, как кажется Карамзину, поступка Василия Львовича Пушкина.

Сражение под Москвой не состоялось, и Карамзин вынужден был одним из последних покинуть город. Следующее письмо Дмитриеву он написал почти через два месяца – 11 октября – из Нижнего Новгоро­да: «Выехав из Москвы в тот день, когда наша Армия предала ее в жертву неприятелю, я нашел свое семейство в Ярославле и оттуда от­правился в Нижний.

Думаю опять странствовать, но только без жены и детей, и не в виде беглеца, но с надеждою увидеть пепелище любезной Москвы: граф П.А. Толстой предлагает мне идти с ним и с здешним ополчением против Французов. Обстоятельства таковы, что всякой мо­жет быть полезен, или иметь эту надежду: обожаю подругу, люблю детей; но мне больно издали смотреть на происшествия решительные для на­шего отечества»… Карамзину дорого достался уход из Москвы: он потерял не только труды многих лет, но и одного ребенка, умершего в дороге…

В письме 26 ноября Карамзин горько писал, объясняя, почему он ничего не спас из имущества и предоставил огню даже ценную библиотеку и архив: «Не хотелось думать (об опасности сдачи Москвы. – Ю.Л.), не хотелось верить, не хотелось трусить в собственных глазах своих; нас же уверяли, ободряли, клялись седыми волосами» (Письма Н.М. Карамзина к И.И. Дмитриеву, с. 168)…

Известие о падении Москвы лишь у немногих современников вызва­ло ту реакцию, которая подсказала И. Кованько «Солдатскую песнь»:

Хоть Москва в руках Французов,
Это, право, не беда! –
Наш фельдмаршал князь Кутузов
Их на смерть впустил туда.

…Мемуарист рисует выразительную картину реакции провинциального дворянского обще­ства на военные известия: «Всю осень, по крайней мере, у нас в Пензе, в самых мелочах старались выказывать патриотизм. Дамы отказались от французского языка. Многие из них почти все оделись в сарафаны, надели кокошники и повязки; поглядевшись в зеркало, нашли, что на­ряд сей к ним очень пристал, и нескоро с ним расстались.

Что касается до нас, мущин, то, во-первых, члены комитета, в коем я находился, яко принадлежащие некоторым образом к ополчению, получили право, по­добно ему, одеться в серые кафтаны и привесить себе саблю; одних эполет им дано не было. Губернатор (кн. Ф.С. Голицын) не мог упустить случая пощеголять новым костюмом; он нарядился, не знаю, с чьего дозволения, также в казацкое платье, только темно-зеленого цвета с светло-зеленой выпушкой.

Из губернских чиновников и дворян все те, которые желали ему угодить, последовали его примеру. Слуг своих одел он также по-казацки, и двое из них, вооруженные пиками, ездили верхом перед его каретою»

Военные события сблизили Москву и провинцию России. Москов­ское население «выхлестнулось» на обширные пространства. В конце войны, после ухода французов из Москвы, это породило обратное дви­жение.

Бенкендорф в своих мемуарах рассказывает, что Москва сразу же после ухода французов оказалась заполненной толпами жителей. Среди них были и мародеры, и окрестные крестьяне, приезжавшие с пустыми телегами, но имелось также значительное число людей, воз­вращающихся на пепелище. Город возрождался с исключительной бы­стротой.

Сближение города и провинции, столь ощутимое в Москве, почти не сказалось на жизни Петербурга этих лет. Более того, занятие Москвы неприятелем отрезало многие нити, связывавшие Петербург со страной. Отправлявшиеся в столицу вынуждены были совершать долгие обход­ные пути. Известно, какую Одиссею пришлось вынести московским ак­терам, прежде чем они добрались до столицы.

Однако Петербург не был отделен от переживаний этого времени. Защищенный армией Витген­штейна, в относительной безопасности, он гораздо меньше действовал, чем Москва и провинция, но зато имел возможность осмыслять собы­тия в некоторой исторической перспективе.

Именно здесь возникли та­кие эпохально важные идеологические явления, как независимый пат­риотический журнал «Сын Отечества», в будущем сделавшийся основ­ным изданием первого этапа декабристского движения. Многие из первых ростков декабризма оформились именно здесь, в беседах вер­нувшихся из военных походов офицеров.

Из книги Ю.М. Лотмана «Беседы о русской культуре» Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века), С-П, «Искусство», 1994 г.