Немецкие войска неумолимо приближались к столице. 16 октября 1941 г. паника в Москве достигла наивысшего предела. Москвичей, не имевшие никакой официальной информации, но видевших, как в последние дни друзья, знакомые, соседи лихорадочно упаковывают чемоданы и мчатся на вокзал, охватило отчаяние. К середине октября из 4,5 миллиона жителей столицы было эвакуировано 2 миллиона…

В случае появления войск противника у ворот Москвы планировалось произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также всё электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию). В Москве из всего Генштаба должна была остаться небольшая оперативная группа во главе с Александром Василевским. Сталин предложил членам Политбюро выехать из Москвы 15 октября, а сам решил уехать утром 16-го. Но по предложению Анастаса Микояна было решено, что Политбюро выедет только вместе со Сталиным.

Микоян напишет в воспоминаниях: «Запомнился разговор с Л.М. Кагановичем. Когда мы вместе спускались в лифте, он сказал фразу, которая меня просто огорошила: «Слушай, когда будете ночью уезжать, то, пожалуйста, скажите мне, чтобы я не застрял здесь». Я ответил: «О чем ты говоришь? Я же сказал, что ночью не уеду. Мы поедем со Сталиным завтра, а ты уедешь со своим наркоматом».

Активным сторонником эвакуации из Москвы был Лаврентий Берия, всячески нагнетавший обстановку. Во второй половине дня 15 числа он вызвал к себе первого секретаря МК и МГК партии Александра Щербакова и второго секретаря МГК Георгия Попова. «Когда мы вошли в кабинет Берия, в здании на площади Дзержинского, – вспомнит потом Попов, – то Берия встал и сказал: «Немецкие танки в Одинцове (дачное место в 25 километрах от Москвы)». Попов утром того же дня был в Одинцове, но не видел никаких танков. Но разве было можно возразить Лаврентию Павловичу? А Берия далее продолжил: «Есть решение ГКО сегодня начать минировать заводы, телеграф, метро. Вы готовы?» В ответ на это Попов сказал: «Вначале надо вывести всех рабочих с заводов, а затем уже минировать. А то сами своих людей переколотим». Более того, по свидетельствам очевидцев, Берия 19 октября будет настаивать на сдаче Москвы немцам…

В ночь на 16 октября в Куйбышев эвакуировался центральный аппарат НКВД СССР. В Куйбышев увезли и особо «ценных» заключенных; некоторых из них (генерал-полковников – заместителя наркома обороны СССР Александра Локтионова и Героя Советского Союза Григория Штерна, генерал-лейтенантов Героя Советского Союза Павла Рычагова, дважды Героя Советского Союза Якова Смушкевича) расстреляют там 28 октября. Заключенных вывозили также в Оренбург и Саратов. Один из бывших заключенных доцент Андрей Сухно вспомнит потом, что из Бутырки, Таганки, Лефортова, внутренней тюрьмы НКВД на Курский вокзал свезли не менее 10 тысяч заключенных: «Стража с собаками оцепила всю привокзальную площадь и приказала нам стать на четвереньки.

Накануне в Москве выпал первый снег, он быстро растаял, и жидкая холодная грязь растеклась по асфальту. Люди пытались отползать от слишком больших луж, но этому мешала теснота, да и стража, заметив движение в толпе заключенных, принимала крутые меры… По одежде и по внешнему облику все те, кого я видел ночью, с кем ехал потом в поезде, были московские интеллигенты. Так на четвереньках мы простояли часов шесть… Наконец подали вагоны, те самые «столыпинские», которые каждый русский знает по знаменитой картине Ярошенко «Всюду жизнь». На картине, как вы помните, арестанты через зарешеченные окна бросают хлебные крошки разгуливающим по перрону голубям. Идиллия!.. В «купе», где царские жандармы возили пятерых заключенных, стража с красными звездами на фуражках набивала по 20-25 человек. Сидеть приходилось по очереди. От духоты и усталости люди теряли сознание…» Среди этих стоявших на четвереньках людей, а затем забитых в состав на Саратов был и Николай Вавилов.

Всех же остальных политических заключенных расстреляли перед отъездом в Москве. Среди расстрелянных были и арестованные перед самой войной за «антигерманскую пропаганду», и за распространение «ложных слухов о якобы неизбежной войне с Германией», а также 300 военных, некоторые из которых были арестованы уже после начала войны. Расстрелы продолжатся и 16 октября.

Ночью и днем 16 октября из московских тюрем продолжали вывозит заключенных за город на расстрел только из Бутырской вывезли 136 человек. Среди расстрелянных были: комкор Максим Петрович Магер, член Военного совета Ленинградского военного округа, арестованный 8 апреля 1941 года; майор государственной безопасности Абрам Яковлевич Беленький (1882-1941), бывший начальник охраны Ленина; комдив Василий Васильевич Давыдов, бывший заместитель начальника разведуправления РККА, арестованный, видимо, в 1938 году; Герой Советского Союза, генерал армии Дмитрий Григорьевич Павлов (1897-1941); заместитель наркома иностранных дел СССР Борис Спиридонович Стомоняков (1882-1941), арестованный в 1938 году; вдова маршала Тухачевского Нина Евгеньевна Тухачевская (Гриневич); муж Марины Цветаевой, сотрудник ГПУ СССР Сергей Яковлевич Эфрон (1893-1941).

***

Литератор Мария Белкина, уезжавшая в эвакуацию с Казанского вокзала, вспоминала: «Уезжали актеры, писатели, киношники: Эйзенштейн, Пудовкин, Любовь Орлова… Все пробегали мимо, торопились, кто-то плакал, то кого-то искал, кого-то окликал… Подкатывали шикарные лаковые лимузины с иностранными флажками – дипломатический корпус покидал Москву. И кто-то из знакомых на ходу успел мне шепнуть: правительство эвакуируется, Калинина видели в вагоне!.. А я стояла под мокрым, липким снегом, который все сыпал и сыпал, застилая все густой пеленой, закрывая от меня последнее видение живой Москвы. Стояла в луже в промокших башмачках, в тяжелой намокшей шубе, держа на руках месячного сына, завернутого в белую козью шкурку, стояла в полном оцепенении, отупении, посреди горы наваленных на тротуаре чьих-то чужих и своих чемоданов…»

Илья Эренбург так описывал свой отъезд: «К середине октября в нашем доме на Лаврушинском (дом, где жили в основном писатели) мало кто остался. Я не хотел уезжать. Вдруг позвонил Евгений Петров: приказ Щербакова эвакуировать Информбюро и группу писателей, которая при нем состоит… Щербаков был секретарь ЦК, и спорить с ним не приходилось. На Казанском вокзале происходило бог весть что. Впрочем, чума – повсюду чума, а я уже видел Барселону и Париж. У меня пропал ручной чемоданчик с рукописью последней части «Падения Парижа».

Потом я огорчался, а тогда думал о чем угодно, только не о литературе, горевал, что пропала бритва, – как я буду бриться?.. Повезли нас в пригородном вагоне; было очень тесно – трудно повернутся, а ехали мы до Куйбышева 5 дней. Состав был длинный; в спальном вагоне разместились дипломаты, в другом вагоне – работники Коминтерна (среди них Долорес Ибаррури, Раймонда Гюйо). На остановках дипломаты штурмовали буфеты. Жена Ярославского (Емельян Ярославский – партийный деятель, академик, автор статей и книг о Сталине), глядя на неубранный хлеб, то плакала, то ругалась…»

Корней Чуковский тоже уехал в тот день – но в Ташкент. Как он писал в своем дневнике, на Казанском вокзале было не менее 15 тысяч человек. Чуковский с женой и внуками попал в вагон только благодаря напористой энергии писателя Николая Вирты. «По дороге мы почти нигде не видели убранного хлеба. Хлеб гниет в скирдах на тысячеверстном пространстве. Кое-где, правда, есть на станциях кучи зерна – просо, пшеница, ничем не прикрытые»! Изредка на станциях появляется кое-какая еда: блины из картошки – по рублю штука, верблюжье молоко, простокваша. На эту еду набрасываются сотни пассажиров, давя друг друга, давя торговок, – обезумевшие от голода». Чуковские приехали в Ташкент через 13 дней. Еще одна вещь поразила Корнея Ивановича: «Всю дорогу от Москвы до Ташкента я видел плачущих, тоскующих детей со стариковскими лицами, похуделых, осиротелых, брошенных…»