Павел Ефимович Дыбенко родился 16 февраля 1889 года в селе Людков Новозыбковского уезда Черниговской губернии (позже Гомельская). Здесь жили малоземельные крестьяне, писал Павел Ефимович в автобиографии. Семья Дыбенко — девять человек (отец, мать, шестеро детей и дедушка, который дожил до ста лет) — имела три десятины земли, одну лошадь и одну корову.

Крестьяне занимались отхожим промыслом или поденными работами у дворян, которым принадлежали в уезде лучшие земли. Многие крестьяне, отчаявшись, эмигрировали в Америку. Будущий военачальник с семилетнего возраста выходил с отцом в поле — помогал боронить, возить удобрения, пасти помещичий скот. Так что понятна природа классовой ненависти будущего наркома к помещикам, избавленным от тяжелого физического труда.

В шесть лет Павла отдали учиться к поповской дочери, которая занималась с пятью крестьянскими детишками в холодной кухне, где держали телят и овец. За неудачный ответ, жаловался потом Дыбенко, поповна нещадно била его линейкой. Возможно, он просто искал достойный повод объяснить, почему не хотел учиться. На следующий год ему пришлось поступить в народную школу, где он понравился заведующей. Родители хотели, чтобы после школы Павел пошел работать, но она настояла на том, чтобы мальчик продолжил образование.

Дыбенко Павел Ефимович

Дыбенко Павел Ефимович

Павел поступил в трехклассное городское училище. Помогать ему родители не могли. В каникулы он работал, чтобы приобрести учебники и сшить форму. Он писал потом, что в первую русскую революцию, когда ему было всего 16 лет, примкнул к забастовке учеников реального, технического и городского училищ. В 1906 году его дело даже рассматривалось стародубским окружным судом, но обошлось. Впрочем, некоторые биографы сомневаются в том, что Дыбенко присоединился к революционному движению в столь юные годы.

В 14 лет он окончил училище. Поскольку настала очередь среднего брата, Федора, учиться, то родители категорически потребовали, чтобы Павел пошел работать. Ему подыскали место конторщика в казначействе города Новоалександровска, где казначеем служил родственник. Но через полтора года Павла уволили. Он писал, что это были козни исправника, искоренявшего революционную заразу. Возможно, сам Дыбенко не справился или не захотел справляться с бумажной работой. Способность к систематическому труду не входила в число его достоинств.

Бросив родные края, семнадцатилетний Павел уехал в Ригу. Устроился грузчиком в порту. Более солидной работы не искал. Свободная и разгульная портовая жизнь его устраивала, а силой Бог не обидел. Правда, поступил на электротехнические курсы — эти знания пригодятся ему на военной службе. В 1910 году его взяли на работу в рижский холодильник, где он познакомился с местными социал-демократами. Участвовал в забастовке, после чего его уволили.

В июле 1910 года устроился на стройку. Но в августе и там началась забастовка. А Дыбенко уже приметила полиция. Он сбежал в Либаву, где жил нелегально до весны 1911 года. Затем вернулся в Ригу, опять работал грузчиком.

За неявку на призывной участок и уклонение от воинской повинности будущий нарком по военно-морским делам был в ноябре 1911 года арестован. Его этапировали в город Новозыбков, где передали прямо на призывной участок. Высокого и крепкого Дыбенко зачислили на Балтийский флот. Он окончил минную школу. В марте 1912 года матроса Дыбенко назначили на учебный крейсер «Двина», пишет Иван Жигалов, автор объемистой книги о Дыбенко в серии «Жизнь замечательных людей» и многих журнальных публикаций.

В декабре Павла Ефимовича определили корабельным электриком на линейный корабль «Император Павел Первый», который после революции переименовали в «Республику». Дыбенко потом с удовольствием вспоминал о морских походах, о морской романтике: «Много пасмурных и тяжелых дней в службе моряка, но есть дни удали и беспечности. Морская школа выковывает бесстрашие, силу воли и своеобразный задор… Разве нет своей прелести в безмолвной борьбе гиганта корабля с клокочущим морем, разбушевавшейся стихией, кипящими седыми грозными волнами? Среди бурных, разъяренных волн этот великан, как бы насмехаясь над стихией, чуть кренясь, прорезает себе путь… Нет! В морской жизни есть много своих прелестей, есть то, что воспитывает из вас сурового, грубого, угрюмого человека, но в то же время есть и то, что рождает в этой суровой, грубой натуре особо мягкое, доброе, умеющее по-своему любить и ценить…»

Но свободолюбивая или, точнее, анархистская натура Дыбенко не принимала суровой флотской дисциплины. Он не мог примириться с необходимостью подчиняться командирам. Словом, служба вызывала у Дыбенко ненависть и отвращение. И он присоединился к тем, кто намеревался разрушить всю существующую систему, — к большевикам.

В разгар войны, осенью 1915 года, его включили в состав отдельного морского батальона, который бросили на Рижский фронт, чтобы поддержать сухопутные войска. Но флотское начальство на редкость неудачно подобрало личный состав. В батальоне оказались люди типа Дыбенко, которые совершенно не хотели воевать. Моряки, вспоминал Павел Ефимович, отказались идти в наступление:
— Нас не кормят, офицеры забрали наши деньги, не хотим воевать!

Матросы революции

Матросы революции

Батальон отозвали в Ригу, разоружили и расформировали. Моряков под конвоем отправили в Гельсингфорс (Хельсинки), где находилась главная база Балтийского флота. Многих моряков взяли под арест. Ушлый Дыбенко под предлогом болезни остался в Риге на два месяца. Потом его всё равно арестовали и приговорили к двум месяцам тюремного заключения. От дальнейших неприятностей его спасла Февральская революция.

В революционной стихии Дыбенко чувствовал себя как рыба в воде. Он до такой степени не хотел больше никому подчиняться, что стал главным борцом за демократизацию на флоте. Высокий рост, зычный голос, умение выступать и увлекать за собой сделали его заметной фигурой среди балтийцев. Сослуживцы делегировали Дыбенко в Гельсингфорсский совет депутатов армии, флота и рабочих. Как представитель Совета он участвовал 11-13 мая 1917 года в организационном собрании высшего выборного коллектива военных моряков — Центрального комитета Балтийского флота. В знаменитый Центробалт вошли 33 моряка, из них только шестеро были большевиками и еще пятеро им сочувствовали. Тем не менее, именно большевика Дыбенко избрали председателем Центрального комитета Балтийского флота.

Павел Ефимович добился принятия устава, в котором говорилось, что Центробалт (ЦКБФ) признает Временное правительство, но все распоряжения командования флота исполняются исключительно с разрешения Центробалта. Более того, в устав записали: «Отказываясь от предварительного контроля операций, ЦКБФ оставляет за собой право контролировать оперативные действия после их свершения…» Временному правительству пришлось смириться с самостоятельностью Центробалта, потому что балтийские моряки были мощной силой, с которой никто не рисковал ссориться. Сухопутные войска сражались на фронте, далеко от Петрограда, а балтийцы были рядом, разгуливали по столице, и правительство понимало, что лучше иметь их в союзниках.

Дыбенко с товарищами отправились в Петроград, на прием к главе Временного правительства. Вес и роль балтийцев были таковы, что Александр Федорович Керенский незамедлительно их принял и узаконил существование Центробалта. Когда глава Временного правительства, в свою очередь, приехал на Балтийский флот, то вынужден был прийти к Дыбенко в Центробалт. Причем Павел Ефимович, понимая собственную значимость, разговаривал с Александром Федоровичем на равных, если не свысока.

Павла Ефимовича еще до революции перевели на вспомогательное транспортное судно «Ща», но он гордо носил бескозырку с ленточкой «Петропавловск». Послужить на этом линейном корабле, что считалось весьма почетным на флоте, ему не удалось, но экипаж «Петропавловска» его поддерживал. Сохранился документ, выданный 5 сентября 1917 года судовым комитетом линейного корабля «Петропавловск»: «Судовой комитет удостоверяет, что т. Дыбенко действительно выбран и уполномочен командой л. к. «Петропавловск» на 2-й Обще-Балтийский Съезд».

В июне Керенский приказал командованию Балтийского флота сформировать из добровольцев шесть ударных батальонов. Дыбенко, ощущая собственную силу, отменил приказ (из книги Ивана Жигалова «Дыбенко»). Балтийцы вообще не желали считаться с Временным правительством, которое считали слабым и нерешительным. Дыбенко и другие большевики откровенно призывали свергнуть правительство и взять власть в свои руки. Павел Ефимович встретился с Лениным. Владимир Ильич отчаянно нуждался в поддержке балтийских моряков, но с некоторой опаской посматривал на импульсивного и поддающегося эмоциям союзника. Он безуспешно пытался урезонить председателя Центробалта.
— Смотрите, не набедокурьте, — говорил Ленин, — а то я слышал, что вы там с правительством не ладите. Как бы чего не вышло…
— Ничего, — ответил Дыбенко, — это наговоры, мы люди скромные и вперед батьки в пекло не полезем.

Но именно это Павел Ефимович и сделал в силу своего необузданного темперамента и авантюрного характера. 1 июля 1917 года на заседании Центробалта Дыбенко предложил арестовать комиссара Временного правительства в Гельсингфорсе и взять в свои руки средства связи и контроль над оперативными действиями командования флота.

А 2 и 3 июля Дыбенко председательствовал на заседаниях судовых комитетов, где под его нажимом были приняты резолюции о свержении Временного правительства. В Петроград на миноносцах отправилась делегация с требованием передать власть в руки Советов. Делегацию задержали. Тогда в Петроград отправились еще три миноносца, на одном из них находился Дыбенко. Но июльская попытка большевиков захватить власть не удалась. 5 июля Дыбенко, как и почти все лидеры большевиков, был арестован.

Всех большевиков держали в тюрьме на Арсенальной набережной — она состояла из двух крестообразных зданий и потому называлась «Кресты». В соседней камере оказались Владимир Александрович Антонов-Овсеенко, будущий нарком по военным делам, и будущий заместитель Дыбенко Федор Раскольников. 4 июля 1917 года Раскольников шел по Петрограду во главе колонны кронштадтских матросов, поэтому он провел в тюрьме на месяц больше Дыбенко. В «Крестах» сидела и член Петроградского совета Александра Михайловна Коллонтай, с которой Дыбенко познакомился в Гельсингфорсе.

Коллонтай Александра Михайловна

Коллонтай Александра Михайловна

Первоначально их всех собирались судить за попытку организовать военный переворот. Но Керенскому для этого не хватило воли и решимости. Дыбенко отсидел два месяца и был освобожден 4 сентября под залог и без права выезда в Гельсингфорс, где находилась база флота. Не обращая внимания на запрет, на следующий день Дыбенко на миноносце вернулся к своим морякам. После июльских событий Керенский распорядился Центробалт распустить. Но его распоряжения за пределами Зимнего дворца, резиденции правительства, практически никто не исполнял. И Дыбенко вновь стал председателем Центробалта.

П. Дыбенко и А. Коллонтай

П. Дыбенко и А. Коллонтай

Два месяца за решеткой нисколько не испугали Павла Дыбенко. Та легкость, с которой он вышел из тюрьмы, напротив, убедила его в очевидной слабости Временного правительства. В октябре 1917 года на съезде Советов Северной области Дыбенко держал речь от имени Балтийского флота:
— Флот категорически отказывается выполнять какие бы то ни было приказы Временного правительства… Все силы и средства Балтийского флота — в распоряжении съезда. В любой момент флот по вашему зову готов к выступлению.

Дыбенко и Владимир Антонов-Овсеенко договорились так. Если Антонов-Овсеенко пришлет телеграмму следующего содержания: «Центробалт. Дыбенко. Высылай устав» — это означает просьбу отправить в Петроград не меньше четырех миноносцев, один крейсер и отряд моряков численностью до пяти тысяч человек. В ночь на 25 октября Дыбенко получил радиограмму от Антонова-Овсеенко. Центробалт отправил на помощь большевикам крейсер «Аврору» и несколько других кораблей. Из Кронштадта в Петроград пришел отряд моряков, полных решимости взять власть.

После того как Временное правительство было арестовано, большевики на скорую руку сформировали собственное. Решили обязательно ввести в состав Совета народных комиссаров представителя балтийских моряков — главной военной силы, принявшей их сторону. С Дыбенко связались из Петрограда по прямому проводу:
— Правительство Керенского свергнуто. Ленин избран главой правительства. Состав Военной коллегии: Антонов-Овсеенко, Крыленко и ты, Павел. Ты должен немедленно выехать в Петроград.

Дыбенко, не очень понимая, что он с этой минуты становится руководителем Военно-морского флота России, ответил:
— Считаю совершенно неправильно в данный момент отрывать меня от флота. В Петрограде вас много. Когда будете уверены в успехе и больше от флота не потребуется поддержки, тогда и выеду.
Дыбенко было всего 28 лет. Впрочем, остальные члены коллегии по военным и морским делам тоже были молоды. Антонову-Овсеенко исполнилось 37. Крыленко — 32. Утром 28 октября Павел Ефимович с отрядом моряков прибыл в Петроград.

18 ноября 1917 года открылся I Всероссийский съезд Военного флота. Съезд избрал Верховную морскую коллегию во главе с Дыбенко. Прямо на съезде присваивались воинские звания. Павла Ефимовича хотели произвести сразу в адмиралы. Он отказался:
— Я начал борьбу в чине подневольного матроса. Вы меня произвели в чин свободного гражданина Советской Республики, который для меня является одним из самых высших чинов. Позвольте в этом чине и продолжать борьбу…

21 ноября Дыбенко утвердили наркомом по морским делам. Его заместителем в наркомате и в морской коллегии, а также комиссаром Морского генерального штаба стал Федор Раскольников, который к моменту революции как раз окончил Отдельные гардемаринские курсы.

Дыбенко в сопровождении вооруженных моряков явился в министерство, где на него смотрели с изумлением, плохо представляя себе корабельного электрика в роли военно-морского министра. «Примерно одна треть всего прежнего состава морского министерства, — писал Дыбенко, — отказалась работать, была арестована и вместо них назначены преданные революции моряки».

Павел Ефимович добился принятия документа, о котором давно мечтал, и мог сказать, что он исполнил волю матросов: «Существовавшие до сих пор названия чинов, подчеркивающие кастовые различия, упраздняются, и все военнослужащие флота именуются «моряк военного флота Российской Республики»… Личный состав флота Российской Республики состоит из свободных граждан, пользующихся одинаковыми гражданскими правами… Все военнослужащие моряки имеют право быть членами любой политической, национальной, религиозной, экономической или профессиональной организации, обществ или союзов. Они имеют право свободно и открыто высказывать и исповедовать устно, письменно или печатно свои политические, религиозные и прочие взгляды».

Павел Дыбенко и Александра Коллонтай в черниговской деревне у родственников

Павел Дыбенко и Александра Коллонтай в черниговской деревне у родственников

В декабре 1917 года в Брест-Литовске начались мирные переговоры между Советской Россией и Германией. Советская делегация затягивала переговоры: объявила, что страна выходит из войны и отказывается от подписания мирного договора. Тогда немецкое командование сообщило, что с 18 февраля 1918 года будет считать себя в состоянии войны с Россией. Немцы возобновили наступление на Восточном фронте.

П.Е. Дыбенко

П.Е. Дыбенко

28 февраля 1918 года Павел Дыбенко во главе 1-го Северного летучего отряда революционных моряков отправился защищать Нарву от наступавших немцев. Для обороны демаркационной линии была развернута так называемая завеса, состоявшая из разрозненных отрядов Красной армии. Северный, Западный и Южный участки завесы потом были преобразованы в соответствующие фронты. Военный руководитель Комитета обороны Петрограда бывший генерал Михаил Бонч-Бруевич неодобрительно сказал Дыбенко:
— Ваши «братишки» не внушают мне доверия. Я против отправки моряков под Нарву.

Но поскольку нарком Дыбенко был о себе высокого мнения, то он проигнорировал мнение какого-то золотопогонника. В те дни под Нарвой проявились все дурные качества Дыбенко: авантюризм, импульсивность, большое самомнение. Балтийцы захватили цистерну со спиртом, что добавило им уверенности в собственных силах. Дыбенко всегда был склонен к неумеренному употреблению горячительных напитков. На поле боя это пристрастие особенно опасно.

В первом же настоящем бою моряки, привыкшие митинговать и наводить страх на мирных жителей Петрограда, понесли большие потери и отступили. А в общем наступлении Дыбенко вообще отказался участвовать, сославшись на то, что ему не помогли артиллерией и не обеспечили фланги. Не захотел Павел Ефимович и перейти в подчинение начальника Нарвского участка обороны бывшего генерал-лейтенанта Дмитрия Павловича Парского, который пытался организовать оборону. «Встревоженный сообщением Парского, — писал потом Михаил Бонч-Бруевич, — я подробно доложил Ленину. По невозмутимому лицу Владимира Ильича трудно было понять, как он относится к этой безобразной истории. Не знаю я и того, какая телеграмма была послана им Дыбенко.

Но на следующий день, всего через сутки после получения телеграфного донесения Парского, Дыбенко прислал мне со станции Ямбург немало позабавившую меня телеграмму: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому», — телеграфировал он, хотя отмененное титулование было применено явно в издевку». Отряд матросов бросил фронт и самовольно ушел в Гатчину. Ленин говорил о «хаосе и панике, заставившей войска добежать до Гатчины». В результате Нарва была потеряна. Возмущенный Ленин отозвал Дыбенко с фронта. 16 марта он был снят с поста наркома. Павел Ефимович пытался сделать вид, будто его отставка — результат политических разногласий, и заявил, что уходит из правительства в знак протеста против Брестского мира.

В его заявлении говорилось: «Стоя на точке зрения революционной войны, я считаю, что утверждение мирного договора с австро-германскими империалистами не только не спасает Советскую власть в России, но и задерживает и ослабляет размах революционного движения мирового пролетариата. Эти соображения заставляют меня как противника утверждения мира выйти из Совета Народных Комиссаров, а потому слагаю свои полномочия народного комиссара по морским делам и прошу назначить мне заместителя». Текст заявления Павлу Ефимовичу написала его гражданская супруга Александра Коллонтай – нарком общественного презрения.

Дыбенко арестовали в середине марта 1918 года во время работы IV чрезвычайного съезда Советов по требованию комиссаров нарвских отрядов и его бывшего заместителя и друга Федора Раскольникова. Павла Ефимовича обвиняли в том, что он беспробудно пил и в таком состоянии сдал Нарву немцам. Он содержался в Кремле и мог быть расстрелян. На защиту Дыбенко встала его жена.

Дыбенко и Коллонтай

Дыбенко и Коллонтай

Коллонтай считала, что настоящие причины ареста ее мужа таковы:
1) это — репрессивная мера Ленина против товарища, который посмел поднять пламя бунта. Это также способ запугать большевистских лидеров, которые вздумают последовать примеру наркома по морским делам и перейти в оппозицию;
2) это верный способ помешать Дыбенко уехать на юг, где он должен был принять командование над новыми большевистскими частями. Возглавив части, Дыбенко мог (по крайней мере, Ленин должен был этого опасаться, потому что хорошо знал активность и недисциплинированность Дыбенко) либо немедленно начать военные действия против немецких сил и разорвать мир, либо выступить на Москву и возглавить движение против большевистского большинства.

Матросы направили Ленину и Троцкому ультиматум, требуя освобождения Павла Ефимовича. Эту историю описал американский промышленник Арманд Хаммер, который в те годы часто бывал в России, надеясь наладить с большевиками выгодный бизнес. Несколько сотен моряков, выкрикивая угрозы и проклятия, собрались во дворе здания, где работал Троцкий. Они жаждали его крови. Насмерть перепуганный секретарь вбежал в кабинет Льва Давидовича:
— Моряки хотят вас убить. Пока еще есть время, немедленно бегите через задний ход. Они не слушают часовых и клянутся, что повесят вас на фонарном столбе!

Храбрости Троцкому было не занимать, хотя по мнению Коллонтай Лев Давидович был «шкурник и обозник». Он выскочил из-за стола и сбежал вниз по парадной лестнице:
— Вы хотите говорить с Троцким? Я здесь!

Он произнес речь, самым энергичным образом объяснив свою позицию относительно Дыбенко, которого считал дезертиром. Личность Троцкого, его речи обладали такой магической силой, вспоминал Хаммер, что моряки успокоились и даже устроили ему триумфальный прием…

Дыбенко должен был судить Революционный трибунал при ВЦИКе. Обвинителем вызвался быть его недавний коллега из Наркомата по военным и морским делам, бывший Верховный главнокомандующий Николай Крыленко, которого Ленин убрал из армии. Крыленко уже вполне вошел в роль прокурора и относился к Дыбенко как к особо опасному преступнику, а Коллонтай воспринимал как соучастницу преступления.

Александра Михайловна Коллонтай ради Дыбенко рискнула своей карьерой. Через два дня после ратификации мирного договора с кайзеровской Германией она в знак протеста вышла из состава правительства и подала в отставку с поста наркома государственного призрения. Коллонтай удалось добиться, чтобы Дыбенко выпустили под ее поручительство. Но Павел Ефимович, освободившись из заключения, с верными ему матросами уехал из Москвы. Коллонтай, которая гарантировала, что Дыбенко будет приходить на допросы, оказалась в дурацком положении.

Ее вызвал разъяренный Ленин:
— Именно вы и Дыбенко должны были служить примером для широкой массы, еще далеко не усвоившей новой советской власти, вы, которые пользуетесь популярностью! Как же вы поступили так необдуманно? Вы же подписку дали за Дыбенко! Как вы могли позволить ему уехать? Ведь это нарушение советских законов! Надо уметь соблюдать дисциплину именно тем, кому рабочие верят.

Владимира Ильича тревожило: где Дыбенко? Что замышляет? При неустойчивом положении Советской власти — всякое неосторожное выступление представляло опасность и большую.

Только что назначенный председателем революционного трибунала Николай Крыленко потребовал арестовать Дыбенко. Члены ЦК требовали судить Дыбенко и Коллонтай как дезертиров. Арманд Хаммер пишет, что Ленин нашел остроумный выход: «На заседании Центрального комитета партии, посвященном этому вопросу, Ленин подождал, пока все выскажутся, и затем спокойно сказал:
— Вы правы, товарищи. Это очень серьезное нарушение. Я лично считаю, что расстрел будет для них недостаточным наказанием. Поэтому я предлагаю приговорить их к верности друг другу в течение пяти лет.

Владимир Ильич не хотел ссориться с человеком, популярным среди матросов. Поэтому из Москвы дали понять, что Дыбенко ничего не грозит, он приехал на суд, который проходил в Гатчине. Павел Ефимович не признал себя виновным в сдаче Нарвы. Он уверенно говорил суду:
— Я не боюсь приговора надо мной, я боюсь приговора над Октябрьской революцией, над теми завоеваниями, которые добыты дорогой ценой пролетарской крови… Нельзя допустить сведения личных счетов и устранения должностного лица, несогласного с политикой большинства в правительстве… Крыленко пачкает мое имя до суда на митингах и в газетах… Во время революции нет установленных норм. Все мы чего-то нарушали!.. Говорят, я спаивал отряд. А я как нарком отказывал в спирте судовым командирам. Мы, матросы, шли умирать в защиту революции, когда в Смольном царила паника и растерянность…

17 мая 1918 года суд оправдал Дыбенко. В приговоре говорилось: перед ним поставили такие сложные задачи, как «прорыв к Ревелю и Нарве, к решению которых он, не будучи военным специалистом, совершенно не был подготовлен…» Моряки вынесли его из зала суда на руках. Дыбенко на радостях загулял… Затем пустился в совершенно авантюристическое предприятие: с документами на чужое имя отправился в Крым для нелегальной работы. Это было сделано в надежде заслужить прощение. ЦК еще в апреле исключил его из партии. Впрочем, партбилет ему вскоре вернут, восстановив партийный стаж с 1912 г.

Трудно было найти человека, менее подходящего для подпольной работы. Приметного, шумного Павла Ефимовича, не привыкшего сдерживать себя и не знающего, что такое конспирация, быстро арестовали. Он сидел в тюрьме в Севастополе. Товарищи вновь не бросили его в беде. Через месяц Совнарком сложным путем договорился об обмене Дыбенко на нескольких пленных немецких офицеров. Много раз возникал вопрос: почему Ленин так снисходительно относился к выходкам Дыбенко? Настоящим преступлением Владимир Ильич считал только выступления против советской власти. Да и большевиков было не так много, чтобы легко отказываться от тех, кто нарушает все мыслимые и немыслимые правила и законы.

Осенью 1918 года Дыбенко вступил в Красную Армию. Так и для него началась Гражданская война. Сначала его сделали военным комиссаром полка, потом командиром батальона. В октябре 1919 года отправили в Москву и зачислили слушателем Академии Генерального штаба РККА. Но учиться Дыбенко не хотел. Заставлять его не стали. Владимир Антонов-Овсеенко, назначенный командовать войсками юга России, попросил направить Дыбенко в его распоряжение. Антонов-Овсеенко поставил старого друга командовать Особой группой войск, наступавшей на Екатеринослав.

Дыбенко П.Е. - нарком по военным и морским делам Крымской советской республики

Дыбенко П.Е. — нарком по военным и морским делам Крымской советской республики

Весной 1919 года дивизия Павла Дыбенко вошла в Крым. Реввоенсовет Республики наградил его орденом Красного Знамени. «В период боев с 25 марта по 10 апреля 1919 года под городами Мариуполь и Севастополь он, умело маневрируя частями вверенной ему дивизии, лично руководил боем, проявил истинную храбрость, мужество и преданность делу революции; своим примером воодушевлял товарищей красноармейцев, способствовал занятию вышеуказанных пунктов и полному уничтожению противника на северо-восточном побережье Черного и Азовского морей».

В мае 1919 года в освобожденном от белых Крыму было провозглашено создание Крымской Социалистической Советской республики и образовано Советское Временное Рабоче-крестьянское правительство. Дыбенко был назначен наркомом по военным и морским делам Крымской республики. Его дивизию преобразовали в Крымскую Красную армию. А Коллонтай в мае 1919 года была утверждена наркомом пропаганды и агитации Крымской Советской республики и начальником политотдела Крымской армии — политкомиссаром при штабе Дыбенко.

В Штабе Крымской Красной армии

В Штабе Крымской Красной армии

12 июня 1919 года войска генерал-майора Добровольческой армии Якова Александровича Слащева высадились в районе Коктебеля, выбили части Дыбенко из Крыма и легко свергли на полуострове советскую власть. Покровитель Дыбенко командующий Украинским фронтом Владимир Антонов-Овсеенко потерял свою должность, потому что фронт был расформирован. Крымскую дивизию Дыбенко включили в состав 14-й армии под командованием Ворошилова. Позже Дыбенко командовал 1-й Западноднепровской дивизией, в которую влились отряды Н. Махно и Н. Григорьева.

П. Дыбенко и Н. Махно

П. Дыбенко и Н. Махно

В 1922 году Павлу Ефимовичу удалось завершить, правда не без труда, учебный курс академии, сдать экзамены экстерном и получить повышение, он был назначен командиром и комиссаром 6-го стрелкового корпуса (как старый большевик он не нуждался в комиссаре, ему доверили самому руководить политической работой среди бойцов и командиров). Корпус дислоцировался в Одессе.

Коллонтай проводила отпуск у мужа в Одессе. Они жили на Большой Фонтанке, на красивой вилле какого-то бежавшего с белыми богача. Дыбенко обставил особняк реквизированной мебелью, где устраивал «встречи» с боевыми товарищами, не скрывал свою связь с Валентиной Александровной Стефеловской. Павел Ефимович просто не знал, что такое супружеская верность. После мучительного объяснения Александра Михайловна сказала: «Между нами все кончено… Я уеду в Москву. Совсем. Ты можешь делать, что хочешь, — мне всё равно».

Павел Ефимович выстрелил в себя. Он «лежал на каменном полу террасы, с револьвером в руке, по френчу текла струйка крови». Однако Дыбенко остался жив. Орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца. Павел Ефимович долго лечился. Партийное руководство страны и командование армии сделали вид, будто ничего не произошло. Его перевели в Бобруйск командовать 5-м стрелковым корпусом. В 1923 году они с Стефеловской поженились.

Для ликвидации Кронштадтского мятежа Троцкий приказал восстановить 7-ю армию (она была переведена на положение трудовой и называлась Петроградской революционной армией труда), её командующим был назначен будущий маршал Михаил Николаевич Тухачевский, ему подчинялись войска Петроградского округа и Балтийский флот. В действующие части отправили примерно 300 делегатов X партийного съезда, имевших военный опыт, среди них был Павел Ефимович Дыбенко. Он принял под командование сводную дивизию Южной группы войск.

Общий приказ был такой: «Жестоко расправиться с мятежниками, расстреливать без всякого сожаления, пленными не увлекаться». Но красноармейцы не горели желанием сражаться против кронштадтских матросов. В Южной группе войск, докладывали работники особого отдела своему начальству, «561-й полк, отойдя полторы версты на Кронштадт, дальше идти в наступление отказался. Причина неизвестна. Тов. Дыбенко приказал развернуть вторую цепь и стрелять по возвращающимся. Комполка 561 принимает репрессивные меры против своих красноармейцев, дабы дальше заставить идти в наступление».

Три полка — 235-й Невельский, 236-й Оршанский и 237-й Минский — наотрез отказались штурмовать Кронштадт. «В два часа дня сегодня, 14 марта 1921 года, — докладывал малограмотный, но бдительный уполномоченный 1-го Особого отдела, — были выстроены три вышеозначенных полка. На приветствие тов. Дыбенко ответило лишь несколько человек. В рядах говорили, что тов. Дыбенко хотел сказать речь, но красноармейцы говорили, что довольно, мы наслушались ваших речей. Из всего этого можно заключить, что прибывшие части неблагонадежны».

Непокорные части разоружили. Наиболее активных противников наступления на Кронштадт чекисты арестовали. В 237-м полку расстреляли сорок одного красноармейца, в 235-м — тридцать три. Такими мерами армию заставили штурмовать Кронштадт.

6 марта по радиотелеграфу бывший председатель учредительного собрания и лидер эсеров Виктор Михайлович Чернов обратился к Кронштадтскому ревкому: «Шлю свой братский привет героическим товарищам матросам, красноармейцам и рабочим, в третий раз с 1905 года свергающим гнет тирании… Готов прибыть лично и поставить на службу народной революции свои силы и свой авторитет. Верю в конечную победу рабочего народа. Отовсюду приходят вести о готовности масс к восстанию во имя Учредительного собрания. Не поддавайтесь на удочку переговоров, начатых большевистской властью с целью выгадать время и сосредоточить против Кронштадта наиболее верные части привилегированной «советской гвардии». Слава первым, поднявшим знамя народного освобождения! Долой деспотию слева и справа! Да здравствует свобода и народовластие!»

Эсер Чернов верил, что восстание моряков — начало новой революции против деспотии большевиков. Но в реальности моряки не собирались свергать советскую власть. Они лишь хотели определенных перемен. Лидер меньшевиков Юлий Мартов точнее оценил происходящее: «Это восстание, по существу, есть бунт большевистских масс против большевистской партии». В ночь на 18 марта оставшиеся члены Кронштадтского ревкома по льду ушли в Финляндию.

За подавление мятежа, то есть за расстрел недавних товарищей-моряков, Павел Дыбенко получил еще один орден. В приказе Реввоенсовета Республики от 24 марта 1921 года говорилось: «Награждается орденом Красное Знамя… начальник Сводной стрелковой дивизии тов. Дыбенко за подвиги личной храбрости, самоотверженность и искусное управление частями войск, проявленные при штурме крепости Кронштадт и взятии города Кронштадт».

Дыбенко вообще не был обижен наградами. В автобиографии он писал, что помимо трех орденов Красного Знамени он получил золотые часы от ВЦИКа, серебряные часы от Ленинградского совета, а также лошадь. После подавления восстания Павел Ефимович ненадолго стал комендантом Кронштадта и крепости, участвовал в работе следственной группы.

В апреле 1924 года Павел Ефимович принял 10-й стрелковый корпус. 8 мая 1925 года получил повышение. Его перевели в Москву и утвердили начальником Артиллерийского управления РККА. Но его военная грамотность оставляла желать лучшего, а руководство артиллерийским делом требовало специальных познаний, поэтому 16 ноября 1926 года его перевели начальником Управления снабжения. Чиновничья должность не привлекала Дыбенко. Он жаждал самостоятельности и добился своего — в октябре 1928 года вступил в командование войсками Средне-Азиатского военного округа, штаб которого располагался в Ташкенте. Там еще сражались с остатками басмачей — отрядами местных жителей, желавших сохранить независимость.

Его жена Валентина не поехала вслед за мужем, предпочитала жить в Москве и сына к отцу не отпустила. Дыбенко, который продолжал писать Коллонтай, жаловался: «Мадам стала совсем невыносимой. Так мало отрадного в личной жизни». Вскоре Валентина нашла себе нового супруга, из высшего комсостава.

Из Мехико Александра Коллонтай писала Дыбенко: «Я хочу описать тебя во весь рост. Ты ведь «дитя революции», ее создание. Это она вынесла тебя на своих волнах на бушующий гребень политики… Ты — создание новых нравов, новой психологии с ее светлыми и теневыми сторонами. То, что было «качеством» в момент разрушения и ломки, перестает быть плюсом в укладке человека в период строительства новой жизни… К тебе мы предъявляли слишком жесткие запросы. Я помню твой яркий образ в очистительном пламени первых месяцев революции. И таким я люблю вспоминать тебя еще и сейчас…» Но это письмо она не отослала…

В Ташкенте Павел Ефимович познакомился с Зинаидой Ерутиной, спортсменкой, которая хорошо бегала на короткие дистанции. Они стали жить вместе. Но семьи не получилось. Они прожили всего два года и расстались. Она оставила ему мальчика, которого назвали Тауром — по названию колодца в степи Янга-Таур, где Дыбенко едва не погиб. Приезжая в Москву, Александра Михайловна иногда встречала Дыбенко. «…К Павлу у меня всё умерло. Ни тепла, ни холода. Равнодушно. Странно…», — писала она в дневнике.

С 12 декабря 1930-го по 6 июня 1931 года Дыбенко с другими командирами Красной армии находился в Германии, изучая опыт рейхсвера. В декабре 1933 года он принял Приволжский округ и обосновался в Самаре (в 1935-м город переименовали в Куйбышев) с сыном Тауром, но без жены. Здесь Павел Ефимович познакомился с Зинаидой Викторовной Карповой, 27-летней учительницей. Она ушла к Дыбенко от мужа. Это был третий, последний и счастливый брак Павла Ефимовича. У нее был сын от первого мужа Лёва, которого Павел Ефимович воспитывал как своего. Таура теперь звали Володей, и Зинаида Викторовна стала ему матерью.

В августе 1932 года Коллонтай занесла в дневник: «В Москве видала Дыбенко. Он на видном командном посту, на юго-востоке Союза. Рассказывал, что в армии чувствуется «два настроения», почти что два лагеря. Одни целиком и полностью за генеральную линию. Другие за генеральную линию, но с оговорками. Это не столько принципиальные расхождения, ничего общего с троцкизмом не имеющие, сколько столкновения по ряду военно-технических и организационных вопросов: недовольны назначением того-то или снятием того-то…

Рассказал, что весной этого года Сталин созвал на вечер комсостав, якобы для того, чтобы «помирить два лагеря» (а по-моему, чтоб самому посмотреть, в чем же расхождение и что у них, у комсостава, на уме и на душе). Прием был великолепный. После ужина Сталин расспросил о делах в его частях и неожиданно спросил:
— А скажи-ка мне, Дыбенко, почему ты разошелся с Коллонтай? Большую глупость сделал…»

Советский Союз вступил в полосу массовых репрессий. Безумная борьба с «врагами народа» распространилась и на Красную Армию. 11 мая 1937 года командарма 2-го ранга (генерал-полковника в нынешней табели о рангах) Дыбенко внезапно сняли с должности командующего войсками Приволжского военного округа и назначили членом Военного совета Сибирского военного округа. Павел Ефимович не понимал, за что он наказан, ведь ему никаких претензий не предъявляли. Он не знал, что этот приказ был частью большой комбинации.

На его место в Приволжский округ перевели из Москвы маршала Михаила Николаевича Тухачевского. Едва тот прибыл в Куйбышев, как его арестовали. Такова была сталинская мера предосторожности. Он предпочитал перед арестом сорвать военачальника с прежнего места службы, отправить подальше от друзей и товарищей. Вождь боялся, что кто-то из военных вздумает сопротивляться да еще поднимет подчиненные ему войска…

Дыбенко не пришлось ехать в Сибирь. Настроение вождя переменилось. В конце мая 1937 года его утвердили командующим войсками более крупного Ленинградского военного округа. Дыбенко принял Сталин и поручил ему миссию особой важности. Павел Ефимович был включен в состав Специального судебного присутствия, рассматривавшего дело Тухачевского и его соратников. Дыбенко своим авторитетом должен был подкрепить смертный приговор выдающимся военным, обвиненным в чудовищных преступлениях. Поддерживая официальную пропаганду, поэт Александр Ильич Безыменский сочинил:
Беспутных Пути фашистская орда,
Гнусь Тухачевских, Корков и Якиров
В огромный зал Советского суда
Приведена без масок и мундиров.

Тухачевский и Дыбенко не любили друг друга. Маршал, вероятно, самый талантливый советский военачальник, не уважал коллег, которые не желают учиться и живут старыми представлениями о быстро развивающемся военном деле. Павел Ефимович считал бывшего офицера царской армии Тухачевского и его единомышленников высокомерными выскочками и не без удовольствия вынес смертный приговор людям, которые еще недавно смотрели на него свысока.

Павлу Дыбенко суждено было руководить Ленинградским округом всего полгода. Причем у него почти сразу начались неприятности. В сентябре 1937 года на окружных маневрах выброска парашютного десанта закончилась трагедией — погибли четыре красноармейца. Нарком обороны Ворошилов отстранил Дыбенко от должности. Комиссия признала виновными командира 3-й авиадесантной бригады и командующего военно-воздушными силами округа, их отдали под трибунал. Дыбенко получил строгий выговор с предупреждением.

В ноябре 1937 года на заседании Высшего военного совета при наркоме обороны Дыбенко доложил, что командный и начальствующий состав Ленинградского военного округа очищен органами НКВД. При этом, правда, выяснилось, что теперь дивизиями командуют майоры, танковыми и механизированными бригадами — капитаны. Бывший нарком уже и сам был на очереди. Причины для увольнения Дыбенко подыскали пустяшные: встреча с американскими представителями — в присутствии сотрудников Наркомата иностранных дел — в те годы, когда Дыбенко командовал Средне-Азиатским военным округом, ну и, разумеется, служебная командировка в Германию были удобными поводами для обвинения в шпионаже в пользу немцев.

Наступил 1938 год. 21 и 22 января в ЦК рассматривали дела маршала Александра Ильича Егорова, маршала Семена Михайловича Буденного и командарма 2-го ранга Дыбенко. На них в ЦК были подобраны доносы и показания арестованных. Счастливчик Буденный отделался легким испугом и остался на своей должности. Дыбенко для начала освободили от должности, как и маршала Егорова.

Конечно, обвинения против Дыбенко были липовыми. Но думал ли он в тот момент, что столь же нелепыми были обвинения против маршала Тухачевского и других военачальников? А ведь Дыбенко вел себя на том процессе очень активно, яростно обличал недавних сослуживцев, нисколько не сомневаясь, что подсудимые — враги и немецкие шпионы. Теперь в роли обвиняемого оказался он сам и столкнулся с тем, что никто не желал верить в его невиновность.

Пытаясь спастись и надеясь оправдаться, Дыбенко написал письмо вождю. Сталин равнодушно переправил письмо наркому Ворошилову. Участь Дыбенко уже была решена. 19 февраля 1938 года Павла Ефимовича вызвали в Москву. Его вдова, Зинаида Викторовна, рассказывала много лет спустя, что, когда Дыбенко собирался на вокзал, ему машину не дали и никто из недавних подчиненных или знакомых не пришел его провожать. Они приехали на вокзал вдвоем. Он поставил чемоданчик в купе. С женой вышли в тамбур — постоять последние минуты. Поезд тронулся, она спрыгнула уже на ходу и еще шла по перрону, провожая. Думала, что они больше не увидятся.

Но он вернулся, рассказал, что ему предъявлены серьезные обвинения — в потере революционной бдительности, разглашении военной и государственной тайны, что его уволили из рядов вооруженных сил, но назначили заместителем наркома лесной промышленности СССР. Он немного воспрянул духом, надеясь, что худшее позади, поехал в командировку на Урал. Из Свердловска прислал жене телеграмму: «Доехал благополучно. Подробно напишу письмом». В Перми его арестовали и этапировали назад, в Москву. Назначение в Наркомат лесной промышленности и командировка были все тем же испытанным способом оторвать командарма 2-го ранга от боевых товарищей — на всякий случай. Следствие шло пять месяцев. Бывшего наркома избивали. Заставили подписать показания о том, что он еще в 1915 году стал агентом царской охранки и выдавал революционных матросов.

Военная коллегия Верховного суда рассматривала его дело 29 июня 1938 года. Председательствовал армвоенюрист (высшее звание для военного юриста) Василий Васильевич Ульрих. Дыбенко задали вопрос, признает ли он себя виновным. В протоколе суда записано, что он признал свою вину…

7 июля единственного мужчину, которого Коллонтай когда-то любила так, что себя готова была потерять, расстреляли. Жену Дыбенко Зинаиду Викторовну посадили за недонесение о преступных действиях мужа. Она провела 18 лет в карагандинских лагерях. Сыновей «врага народа» отдали в детприемник. Но они выжили. Лев Михайлович Карпов со временем стал полковником авиации, Владимир Павлович Дыбенко окончил Ленинградский транспортный институт, работал инженером.

Повезло одной только невенчанной жене первого наркома по морским делам Александре Михайловне Коллонтай, которая отреклась от всего, что было ей дорого в молодые годы, и от всех, кто ее любил. Александра Михайловна пережила своего любимого Павла Ефимовича на 14 лет. А чекисты получили от Дыбенко показания и на бывшую жену. Например, в протоколе допроса от 13 мая 1938 года записано, что Дыбенко сообщил: Коллонтай поддерживает антисоветскую связь с невозвращением Раскольниковым, а тот связан с Троцким и троцкистскими организациями. Следователи знали, что НКВД в определенном смысле должен походить на универсальный магазин: нужны дела на всех, потому что неизвестно, кого еще вождь пожелает уничтожить…

Статья написана по материалам книги Леонида Млечина «Коллонтай», М., Молодая гвардия, 2013.