«Война оживает для нас, ветеранов, в воспоминаниях. Наш долг — хранить их, передавать своим детям, чтобы они никогда не забывали тех, кому обязаны жизнью, кто, твердо веря в Победу, шел на смерть во имя завтрашнего дня», — эти слова принадлежат протоиерею Иоанну Засыпкину. Поколение, сохранившее в памяти войну, передающее нам ее неискаженной и не приукрашенной, уходит от нас. Нам остаются их воспоминания — драгоценные, свидетельствующие как о тяготах и ужасах военного времени, так и о величии и силе духа людей, отдававших себя для победы без остатка. Будут ли сохранять, передавать в свою очередь своим детям эти воспоминания новые поколения?

Архимандрит Кирилл (Павлов)

Прошел фронтовыми дорогами один из самых почитаемых старцев, духовник ныне покойного Патриарха Алексия Второго, духовник Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Кирилл (Павлов). Иван Дмитриевич Павлов (так звали отца Кирилла в миру) родился в крестьянской семье, окончил техникум, потом работал технологом на металлургическом комбинате. О вере не задумывался. Когда началась война, был призван в Красную Армию. Служил на Дальнем Востоке, участвовал в боях возле озера Балатон в Венгрии и закончил войну в Австрии.

Принимал участие будущий архимандрит и в обороне Сталинграда, командовал взводом. Видимо, из-за этого отца Кирилла стали отождествлять в народе с его легендарным однофамильцем, сержантом Яковом Павловым, героем Сталинградской битвы. Но оборонял ныне знаменитый «дом Павлова» совсем другой человек. Про него рассказывал его сын Юрий: «Даже в церковь не ходил. Икон тоже дома не было. Иная жизнь у отца была и убеждения другие. Я это видел и знаю: мы жили все время вместе. Папа окончил Ленинградскую высшую партийную школу, потом — Московскую. Работал третьим секретарем Валдайского горкома партии по сельскому хозяйству».

А у Ивана Дмитриевича Павлова совсем иначе сложилась судьба. На войне он обрел настоящую веру. «Народ шел в храмы, — рассказывал отец Кирилл. — И я сам был очевидцем этого… После Сталинградской битвы, когда мы прибыли в тамбовские леса на отдых, в один воскресный день я пошел в Тамбов. Там только что открыли единственный храм. Собор весь был голый, одни стены… Народу — битком. Я был в военной форме, в шинели. Священник, отец Иоанн, который стал впоследствии епископом Иннокентием Калининским, такую проникновенную проповедь произнес, что все, сколько было в храме народа, — навзрыд плакали. Это был сплошной вопль… Стоишь, и тебя захватывает невольно, настолько трогательные слова произносил священник.

Конечно, такой вопль, молитва простой верующей души до Бога дошла! Я в это верю на все сто процентов! И Господь помогал… Простым людям кажется невидимой помощь Божия. Люди Бога не видят, не знают. Но связь невидимого мира с миром вещественным — непосредственная. Господь и нужных людей воздвигает, даем им опыт и мужество. Дает успехи в тылу и на фронте… Я помню, как в начале войны наши танки, самолеты горели, как фанерные. Только появится «мессершмитт», даст очередь, — и наши самолеты валятся. Больно и печально было на это смотреть.

А позднее, во время Сталинградской битвы, я был прямо восхищен: «катюши», артиллерия, самолеты наши господствовали, и было радостно за страну, за нашу мощь. Чувствовался подъем в войсках. Все были воодушевлены. Это Господь помогал нам! И потом, слава Богу, прошли мы всю Украину, освобождали Румынию и Венгрию, Австрию… После освобождения Сталинграда нашу часть оставили нести караульную службу в городе. Здесь не было ни одного целого дома. Был апрель, уже пригревало солнце. Однажды среди развалин дома я поднял из мусора книгу. Стал читать ее и почувствовал что-то такое родное, милое для души. Это было Евангелие. Я нашел для себя такое сокровище, такое утешение!..

Собрал я все листочки вместе — книга разбитая была, и оставалось то Евангелие со мною все время. До этого такое смущение было: почему война, почему воюем? Много непонятного было, потому что сплошной атеизм был в стране, ложь, правды не узнаешь. А когда стал читать Евангелие — у меня просто глаза прозрели на все окружающее, на все события. Такой мне бальзам на душу оно давало. Я шел с Евангелием и не боялся. Никогда. Такое было воодушевление! Просто Господь был со мною рядом, и я ничего не боялся. Дошел до Австрии. Господь помогал и утешал. А после войны привел меня в семинарию. Возникло желание учиться чему-то духовному…

В 1946 году из Венгрии меня демобилизовали. Приехал в Москву, в Елоховском соборе спрашиваю: нет ли у нас какого-нибудь духовного заведения. «Есть, — говорят, — духовную семинарию открыли в Новодевичьем монастыре». Поехал туда прямо в военном обмундировании. Помню, проректор, отец Сергий Савинский, радушно встретил меня и дал программу испытаний. И я с большим воодушевлением начал готовиться. Ведь я же к церковной жизни не был приобщен. Вырос в крестьянской семье, родители были верующие. Но с 12 лет я жил в неверующей среде, у брата, и растерял свою духовность.

Господь дал мне такую энергию, такое желание! Многое надо было на память выучить. Молитвы, чтение по-церковнославянски. Я, невзирая ни на что, работал, учил все с таким желанием. Горел. На экзамене дали мне наизусть читать 50-й псалом… Только половину прочитал — хватит, спасибо. Прочитал по-церковнославянски. Тоже хорошо. Затем сочинение было на евангельскую тему. А я Евангелие хорошо знал. На «пять» написал сочинение. И мне прислали извещение, что я принят.

Тогда уже я шинель снял и в фуфайке поехал. И все мы, кто там тогда был: кто, как и я, с фронта пришел, кто с угольных шахт, были испытанные жизнью… Одним словом, я считаю, что наше неверие, наше невежество, наше незнание Бога, а также нарушение нравственных законов не могут оставаться безнаказанными. Мы не ведаем, что Господь промышляет не только о каждом человеке, а вообще о всей стране. Поэтому и война была. И это не без попущения Божия. Если и волос с нашей головы не упадет без воли Божией, то тем более — война. Это попущение Божие за нашу безнравственность, за наше безбожие, отступление. Господь попустил, чтобы это пресечь. Потому что пытались совсем задушить веру. Храмы все закрыты. Думали, покончили. Нет! Не тут-то было! Трудно идти против рожна. Так и в будущем. Господь знает, чем смирить врагов. Попустил военные испытания, и вынуждены были вновь открыть храмы. Потому что этого требовал народ…» (Записал А. Печерский).

Протоиерей Валентин Бирюков

Протоиерей Валентин Яковлевич Бирюков — ветеран и священник, служитель Бердской церкви Сретения Господня, тоже оставил волнующие воспоминания о войне. Он родился в 1922 году в верующей крестьянской семье — дед и отец пели в церковном хоре. Родиной Валентина Бирюкова был Алтайский край, село Колыванское Павловского района. Еще до войны Валентину, бывшему тогда мальчишкой, довелось хлебнуть лиха — во время коллективизации многие крестьяне его родного села подверглись раскулачиванию, не миновало горе и семью Бирюковых.

Отца, учителя начальных классов, после нескольких предупреждений и отказа стать председателем сельского совета посадили в барнаульскую тюрьму. А его жену с четырьмя детьми сослали в Нарымский край — это север Томской области, в глухую тайгу, совсем без средств к существованию.

«Забирали в тюрьмы, ссылали и тех, кто только заикнется о Боге, — вспоминает отец Валентин. — Врагами советской власти называли всех таких — и маленьких, и больших. Родителей расстреляли, а детей — в детдом в Колывани, устроенный в двухэтажном доме, отобранном у священника. А в классах на досках было написано: «Да здравствует счастливое детство!»

Но детдомовские парни уже взрослыми были, не побоялись спросить:
— Какое это — «счастливое детство»? Папочку и мамочку расстреляли, а нам «счастливое детство» написали?
— Замолчать! Ваши родители — враги советской власти. Вы недовольны? Мы вас учим, одеваем, а вы еще недовольны? Замолчать!

Но все-таки в этих детях сохранилась вера. Потом, когда они выросли, когда началась война, этих парней взяли на фронт, так же защищать Родину — как и тех, которые не страдали. Всех послали на передовую. Люди верующие знают, как нужна Родина, нужна правда, нужна любовь. И они, не щадя не только здоровья, но даже жизни не щадя, защищали Родину».

В суровых военных условиях будущему священнику пригодилась тяжкая школа выживания в ссылке, где было настолько голодно, что приходилось есть траву. Когда началась Великая Отечественная, Валентина Бирюкова отправили в военную школу в Омск. По окончании артиллерийских курсов он был отправлен под Ленинград. Там Валентина Яковлевича определили в артиллерию, сначала наводчиком, затем командиром артиллерийского расчета. Довелось ему защищать Дорогу жизни — единственную транспортную магистраль, проходившую через Ладожское озеро, которая с 1941 по 1943 год связывала блокадный Ленинград со страной.

«Условия на фронте, — вспоминал ветеран, — известно, были тяжелые: ни света, ни воды, ни топлива, ни продуктов питания, ни соли, ни мыла. Правда, много было вшей, и гноя, и грязи, и голода. Зато на войне самая горячая молитва — она прямо к небу летит: «Господи, спаси!»» «Он очнулся в яме среди множества тел убитых товарищей, — рассказывает об отце Валентине Анна Стасова. — Только высокое небо и жгучая нестерпимая боль. Кричать бесполезно. Валентин глотал соленые грязные слезы и молился, молился. Его не закопали в братской могиле по чистой случайности (или по велению свыше?). Увидели, не могли не увидеть живые глаза.

Госпиталь прифронтовой полосы мало отличался от окопов. Вши, грязь, кровь, смертельная усталость, тошнотворный трупный запах, мухи и черви, буханка хлеба из травяной муки на четверых солдат. Поневоле хватались за любую спасительную соломинку — чаще и чаще обращались к Богу. Телевизионные, пусть даже документальные, версии войны — лишь бледное отражение действительности. Выздоравливающим солдатам приходилось сжигать целые скирды умерших от голода мирных людей. Хоронить было некому. Зловонный дым поднимался в небо. А люди постепенно привыкали к смерти, души деревенели. Когда разбомбили 12 складов с провизией, гражданское население собирало землю и по крупинке выискивало что-нибудь съестное. Залив горячей водой, можно было снять сверху жир. Сладкая земля шла за чай.

Каждую свободную минутку рядовой Бирюков проводил в библиотеке Ленинградской духовной семинарии. Его тянуло в церковь, ему хотелось узнать божественную правду самому и рассказать о ней сослуживцам…» «Слава Богу — жив остался, — продолжает свой рассказ отец Валентин, — только три раза ранило тяжело. Когда я лежал на операционном столе в ленинградском госпитале, оборудованном в школе, только на Бога надеялся — так худо мне было. Крестцовое стяжение перебито, главная артерия перебита, сухожилие на правой ноге перебито — нога, как тряпка, вся синяя, страшная.

Я лежу на столе голый, как цыпленок, на мне — один крестик, молчу, только крещусь, а хирург — старый профессор Николай Николаевич Борисов, весь седой, наклонился ко мне и шепчет на ухо:
— Сынок, молись, проси Господа о помощи — я сейчас буду тебе осколочек вытаскивать. Вытащил два осколка, а третий не смог вытащить (так он у меня в позвоночнике до сих пор и сидит — чугунина в сантиметр величиной).

Наутро после операции подошел он ко мне и спрашивает:
— Ну как ты, сынок?
Несколько раз подходил — раны осмотрит, пульс проверит, хотя у него столько забот было, что и представить трудно. Случалось, на восьми операционных столах раненые ждали. Вот так он полюбил меня.
Потом солдатики спрашивали:
— Он тебе что — родня?
— А как же, конечно, родня, — отвечаю.
Поразительно — но за месяц с небольшим зажили мои раны, и я снова возвратился в свою батарею. Может, потому, что молодые тогда были…

Опыт терпения скорбей в ссылке, выживания в самых невыносимых условиях пригодился мне в блокадные годы под Ленинградом и в Сестрорецке, на Ладожском побережье. Приходилось траншеи копать — для пушек, для снарядов, блиндажи в пять накатов — из бревен, камней… Только устроим блиндаж, траншеи приготовим — а уж на новое место бежать надо. А где сил для работы взять? Ведь блокада! Есть нечего. Нынче и не представляет никто, что такое блокада. Это все условия для смерти, только для смерти, а для жизни ничего нет — ни продуктов питания, ни одежды — ничего.

Так мы травой питались — хлеб делали из травы. По ночам косили траву, сушили ее (как для скота). Нашли какую-то мельницу, привозили туда траву в мешках, мололи — вот и получалась травяная мука. Из этой муки пекли хлеб. Принесут булку — одну на семь-восемь солдат.
— Ну, кто будет разрезать? Иван? Давай, Иван, режь!

Hу, и суп нам давали — из сушеной картошки и сушеной свеколки, это первое. А на второе — не поймешь, что там: какая-то заварка на травах. Ну, коровы едят, овечки едят, лошади едят — они же здоровые, сильные. Вот и мы питались травой, даже досыта. Такая у нас была столовая, травяная. Вы представьте: одна травяная булочка на восьмерых — в сутки. Вкусней, чем шоколадка, тот хлебушек для нас был».

Закончил войну Валентин Бирюков в Польше. Был награжден медалями «За отвагу», «За оборону Ленинграда», «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией». После войны вернулся в Томскую область, жил в городе Колпашево, бывшем в 1932-1944 годах центром Нарымского округа. В 1960-е годы Валентин Бирюков пел на клиросе в томском храме во имя святых первоверховных апостолов Петра и Павла. В 1975 был рукоположен во диакона. А потом архиепископ Ташкентский и Среднеазиатский Варфоломей рукоположил отца Валентина во священника. В то время он служил в городе Самарканде Ташкентской и Среднеазиатской епархии, в храме во имя святого великомученика Георгия Победоносца.

Через несколько лет батюшка Валентин вернулся в Сибирь. Он служил в старейшем храме Новосибирской епархии — во имя Святителя Николая Чудотворца, расположенном в селе Новолуговое. Проповедовал Слово Божие в приходах Колывани, Чулыма и Бердска Новосибирской области. «Фронтовик, защитник Ленинграда, награжденный боевыми орденами и медалями,  он знает цену труда с малых лег, — писал о батюшке Валентине архимандрит Алексий (Поликарпов), наместник Московского Даниловского монастыря. — Труда земного и труда духовного. Он взрастил достойный плод — вырастил троих сыновей-священников.

продолжение

По материалам книги В. Зоберн «Бог и Победа: Верующие в Великих войнах за Россию», М., «Эксмо», с. 291 – 319.