Тревожной выдалась для москвичей зима 1564 года. В самом начале декабря царь Иван Грозный вместе со своей семьёй и со всем двором собрался в дорогу. Не первый раз он уезжал в это время года из Москвы — чаще всего, на богомолья в дальние русские монастыри. Но теперь сборы были особенно тщательными. Всё совершалось в великой тайне. По Москве ходили зловещие слухи; никто точно не знал, куда и с какой целью собирается государь на этот раз.

Ноябрь и начало декабря выдались сырыми, дождливыми, без обычного в это время снега. Подмосковные дороги утопали в непролазной осенней грязи. Казалось, сама природа противится царёву замыслу. В воздухе витало нечто недоброе, неладное… И всё же выезд царя состоялся 3 декабря.

Из Александро-Невской летописи: «Выезд же его был не таков, как прежде, когда выезжал он из Москвы в монастыри или на какую-нибудь свою потеху: взял с собою государь все святыни — иконы, кресты, украшенные золотом и драгоценными каменьями, сосуды церковные золотые и серебряные, одежду, деньги и всю казну свою повелел взять…

3 января прислал царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич из Слободы (Александрова слобода — ныне город Александров во Владимирской области, в XVI веке здесь была резиденция царя Ивана Грозного) грамоту к митрополиту Афанасию. А в той грамоте писаны измены боярские, и воевод, и всяких приказных людей государевых — какие измены они совершили и какие убытки государству его причинили до его государева возмужания, после смерти отца его, блаженной памяти великого князя всея Руси Василия Ивановича.

Филипп, митрополит Московский, икона

Филипп, митрополит Московский, икона

И царь и великий государь опалу свою положил на них за то, что в малолетство его многие убытки людям причиняли, и казну его государеву истощали, а прибытков никаких к его государевой казне не делали; также и земли его государевы раздавали, и великие богатства себе собирали, а о государе, и о его государстве, и о всём православном христианстве заботиться не хотели, и от недругов его, от крымских людей, и от литовцев, и от немцев, христианство оборонять не хотели, а от службы его государевой уклонялись.

А на епископов, и на архимандритов, и на игуменов обида такая: захочет государь кого из бояр своих или из приказных людей за провинности казнить — а они за тех перед государем заступаются. И от великой жалости сердечной не захотел государь тех изменных дел терпеть, и оставил государство своё, и поехал поселиться там, куда его Бог направит.

Изображение опричника. Рисунок на поддоне подсвечника XVII века. К седлу опричника привязаны метла и собачья голова. Это знак того, что опричники верны царю, как псы, готовы загрызть его врагов и вымести всю измену из государства

Изображение опричника. Рисунок на поддоне подсвечника XVII века. К седлу опричника привязаны метла и собачья голова. Это знак того, что опричники верны царю, как псы, готовы загрызть его врагов и вымести всю измену из государства

К гостям же, и к купцам, и ко всему православному христианству города Москвы прислал государь особую грамоту и велел прочитать её перед народом. А в той грамоте к ним писано, чтобы они никакого сомнения в себе не держали: гнева на них и опалы никакой нет». Подобного русская история ещё не знала. Государь, обиженный на своих подданных, сам отказывался от власти. В глазах людей того времени это значило величайшее бедствие для страны и народа, ибо именно государь был и символом, и воплощением всего государства.

Более всего смысл обиды Ивана передают слова, с которыми он обратился к предстоятелям Русской Церкви: Иван обвинял их в том, что те не дают ему казнить изменников по его, государевой, воле, заступаются за них. «Жаловать же своих холопов вольны, а и казнить вольны же» — именно в этом грозный царь видел высшее, Божественное предназначение своей власти; всякое вмешательство в его право казнить и миловать «холопов» (то есть любых подданных — от князей и бояр до простых мужиков) он рассматривал как покушение на свою власть, а значит, как государственную измену.

После того, как государевы посланники огласили грамоту, москвичей охватили недоумение и растерянность. Никто не знал, что делать. Бросились с мольбою к митрополиту Афанасию, упрашивали его бить челом перед государем за свою паству, чтобы отложил государь свой гнев, снял опалу и не оставлял своего государства: а о государевых-де лиходеях и изменниках ведают Бог да он — и казнить их, и миловать, всё в его воле.

Без всякого промедления в Александрову слободу отправилась делегация от митрополита во главе с новгородским архиепископом Пименом и Левкием, архимандритом Чудовского монастыря. Бояре же, и приказные люди, и купцы, и многие из чёрных людей, не заезжая в свои дома, в чём были, также отправились в Слободу — бить челом государю, уговаривать его вернуться на престол и править по своей воле, как угодно ему будет.

Государь проявил милость — допустил челобитчиков на свои очи и согласился вернуться на царство. Но сбылось предсказанное святителем Макарием: государство разделилось на две части — опричнину и земщину. Слово «опричнина» образовано от древнерусского слова «опричь» («кроме»), В XIII-XV веках так называлась часть удела, выделяемая в особое владение — например, вдове князя. Иван Грозный выделял себе свой собственный удел внутри государства, оставаясь одновременно государем над всей Русью и хозяином своего собственного удела, опричнины.

«На свой обиход (хозяйство) повелел государь города и волости брать: Можайск, Вязьму, Козельск, Ярославец, Медынь, Суздаль с Шуей, Галич со всеми пригородами, Вологду, Устюг, Каргополь и иные. А князей, и дворян, и детей боярских устроить в опричнине и поместья им дать в тех городах, которые в опричнину взяты. А тех вотчинников и помещиков, которым в опричнине не быть, повелел из этих городов вывести и в иных городах им земли дать.

Также и в Кремле повелел для двора своего особое место расчищать. И на Посаде московском повелел улицы в опричнину брать: Чертольскую улицу (район Пречистенской улицы), да Арбатскую, да половину Никитской, и до Новодевичьего монастыря; да слободы московские себе в опричнину повелел брать. И на тех улицах и слободах повелел жить боярам, и дворянам, и всяким приказным людям, которых государь в опричнину взял; а тех, кого государь в опричнину не взял, повелел с этих улиц переселять на иные. Государство же своё Московское, земщину (часть государства, которая не вошла в опричнину), повелел ведать боярам своим: князю Ивану Дмитриевичу Бельскому, да князю Ивану Фёдоровичу Мстиславскому, да иным».

В феврале Иван Грозный возвратился в Москву. Вид его был ужасен. По свидетельству очевидцев, за два месяца царь изменился неузнаваемо: у него выпали все волосы на голове и лице. Вернувшись в Москву, начал Иван бороться с изменой боярской — уже не на словах, а на деле. «Той же зимой, в феврале месяце, повелел царь и великий князь казнить смертной казнью за великие измены боярина князя Александра Борисовича Горбатого, да сына его князя Петра, да окольничего Петра Петрова сына Головина, да князя Ивана Ивановича Сухово-Кашина, да князя Дмитрия Андреевича Шевырёва. Бояр же, князя Ивана Куракина и князя Дмитрия Немово, повелел в чернецы постричь. У дворян же и детей боярских, на которых опалу положил, имущество себе забрал, а иных сослал в вотчину свою Казань на житьё с жёнами и с детьми».

Но это было лишь началом опричного террора, захлестнувшего всю страну. Начались лютые казни, поразившие своей бессмысленной жестокостью современников и потомков. Казалось, царь обезумел. Его жажда абсолютной власти, не ограниченной ни законами, ни какими бы то ни было нравственными нормами, приобретала самые страшные, самые дикие формы. «Жаловать своих холопов вольны, а и казнить вольны же» — царь доказывал эту основополагающую для себя истину всем — самому себе, окружавшим его людям, потомкам и даже самому Богу, которому не переставал ревностно молиться. Людей убивали сотнями, а подчас и тысячами, всеми известными изощрённому средневековому уму способами: забивали палками насмерть, резали на части, сжигали, живьём варили в котлах, с живых обдирали кожу, вешали, сажали на кол, травили собаками и медведями.

Царь как будто получал сладострастное удовольствие, лично участвуя в казнях и пытках. Мёртвых не разрешали хоронить, и трупы заполоняли Москву и другие города. После одной из казней Иван Грозный повелел разбрасывать головы казнённых по дворам влиятельных бояр, как бы напоминая им, что и их может постичь та же участь.

Символом опричного террора в Москве стал Опричный дворец, поставленный по повелению Ивана Грозного вне Кремля, между Арбатской и Никитской улицами, в 1566 году. О том, как он выглядел, рассказывает немецкий авантюрист Генрих Штаден, который жил в те годы в России и состоял в числе опричников Ивана Грозного. Грозный охотно брал на службу иноземцев: не имевшие родственников или друзей среди русских, те могли не испытывать особой жалости и сострадания по отношению к своим жертвам.

«Когда была учреждена опричнина, — рассказывает Штаден, — все те, кто жил по западному берегу речки Неглинной, безо всякого снисхождения должны были покинуть свои дворы. Великий князь велел разломать дворы многих князей, бояр и торговых людей на запад от Кремля, на самом высоком месте, в расстоянии ружейного выстрела; очистить четырёхугольную площадь и обвести эту площадь стеной; на одну сажень от земли выложить её из тёсаного камня, а ещё на две сажени верх — из обожжённых кирпичей.

Наверху стены были сведены остроконечно, без крыши и бойниц; протянулись они приблизительно на 130 саженей в длину и на столько же в ширину; с тремя воротами: одни выходили на восток, другие — на юг, третьи — на север. Северные ворота были обиты жестью. На них было два резных разрисованных льва — вместо глаз у них были пристроены зеркала; и ещё — резной из дерева чёрный двуглавый орёл с распростёртыми крыльями. Один лев стоял с раскрытой пастью и смотрел к земщине, другой, такой же, смотрел во двор. На этом дворе были выстроены три мощных постройки, и на каждой наверху на шпице стоял двуглавый орёл из дерева, с грудью, обращенной к земщине».

Опричный двор, на возведение которого ушла огромная сумма денег, вызывал у москвичей страх и неприязнь. Но просуществовал он недолго и полностью сгорел во время нашествия крымского царя Девлет-Гирея в 1571 году.

Между тем маховик казней раскручивался и затягивал в свою круговерть всё новые и новые жертвы. Сначала гибли те, кто почему-либо внушал опасения царю — наиболее талантливые воеводы, дипломаты, чиновники. Затем жертвами становились вчерашние палачи. Те, кто приходил им на смену, ждали своей очереди. И — как некий сопутствующий фон, как щепки, летящие во время рубки леса, — гибли «чёрные люди» и крестьяне — но их-то и было больше всего. Всеобщее безумие порождало разгул насилия и грабежей: сильный отнимал у слабого всё, что хотел, а заодно и саму жизнь. Гибли не только от рук палачей и убийц, но и от голода и холода, начавшихся эпидемий. Людей всякого звания тысячами срывали с насиженных мест и заставляли перебираться в разорённые самими же опричниками города и земли. Трагедия Руси второй половины XVI — начала XVII века сопоставима лишь с ужасами Батыева разгрома.

Зимой 1569/70 года царь во главе опричного войска отправился в Новгород. Этот поход отличался неслыханными жестокостями и вошёл в историю России как одно из наиболее страшных преступлений, совершённых против собственного народа. Город и округа были полностью разорены и разграблены, десятки тысяч людей убиты. По свидетельству современников, ежедневно, в течение пяти недель, что царь пребывал в Новгороде, в водах Волхова топили по 1000-1500 человек. По пути дикие, бессмысленные расправы были учинены в Клину, Торжке, Твери

С 1566 года Русскую Церковь возглавлял митрополит Филипп, человек великого духовного подвига и трагической судьбы. Филипп (до пострижения — Фёдор) происходил из старинного московского рода Колычевых. Уже взрослым человеком, в тридцатилетнем возрасте, он оставил свою семью и ушёл из Москвы на север, в Соловецкий монастырь, где принял пострижение в монахи и прожил долгие годы, а затем стал игуменом. Его долго уговаривали занять митрополичий престол. По рассказу Жития, святой соглашался на это только при условии, что царь отменит опричнину. Всё же шестидесятилетний старец согласился на уговоры царя и Освященного собора. Царь обещал советоваться с ним.

Какое-то время он действительно прислушивался к его словам. Но вскоре террор вспыхнул с новой силой. Не раз и не два митрополит призывал царя одуматься. Открытое противостояние между ними началось в 1568 году. Однажды, когда в Успенский собор во время богослужения вошёл Иван Грозный, святитель во всеуслышание обратился к нему с речью: «До коих пор будешь ты проливать без вины кровь твоих верных людей и христиан? Подумай о том, что, хотя Бог и возвысил тебя, всё же ты смертен, и Он взыщет с тебя за невинную кровь, пролитую твоими руками!»

Царь резко оборвал митрополита: «Что тебе, чернецу, за дело до наших царских советов. Того не знаешь, что меня мои же поглотить хотят». На это последовал ответ: «Наше молчание грех на душу твою налагает». Царь в гневе покинул собор. На следующий день были схвачены многие из приближённых и слуг митрополита. По повелению царя их жестоко пытали, а некоторых убили.

Это не остановило Филиппа. Ещё дважды он обличал царя — в Успенском соборе и Новодевичьем монастыре. Царь решил отомстить бесстрашному митрополиту. Осенью 1568 года, по его приказу, созвали епископов и игуменов, и те, послушные царской воле, смалодушничали — обвинили митрополита в вымышленных преступлениях и «извергнули» из святительского сана. Несмотря на это, 6 ноября того же года святитель вновь произнёс речь в Успенском соборе.

«Когда святый митрополит Филипп священнодействовал в Успенском соборе, — рассказывает Житие святого, — царь послал туда своего боярина Алексея Басманова с большим числом опричников. Вошедши в собор, опричники бросились на святого, как дикие звери, совлекли с него святительское облачение, одели его в простую, разодранную монашескую одежду, с позором выгнали из церкви и, посадив на дровни, повезли в Богоявленский монастырь, осыпая бранью и побоями».

Несколько дней просидел митрополит в смрадной темнице. Рассказывают, что царь прислал старцу зашитую в кожаный мешок голову его родственника, Ивана Колычева. Вскоре Филиппа перевезли в Тверской Отрочь монастырь, подальше от Москвы. 23 декабря 1569 года, во время похода Ивана Грозного на Новгород, святой был задушен одним из любимцев царя, опричником Малютой Скуратовым.

В 1591 году, при царе Фёдоре Ивановиче, мощи святителя Филиппа были перенесены в Соловецкий монастырь, а в 1652 году — в Москву, в Успенский собор. Митрополит Филипп причтён к лику святых. Его церковная память празднуется 9 (22) января и 3 (16) июля, а также 5 (18) октября — вместе со святителями Московскими Петром, Алексием, Ионой и Гермогеном.

По материалам книги А. Карпов «Русь Московская», М., «Молодая гвардия», 1998, с. 199 – 208.