Большинство военных мемуаров сочинялось через много лет после ее окончания, когда события уже поблекли или вовсе стерлись из памяти ветеранов, — но рядовой Василий Васильевич Чуркин (1901 г. р.) делал записи в своём дневнике на передовой, что было в Красной Армии строго запрещено. Это — бесценные свидетельства красноармейца, прошедшего войну от начала до конца, который чудом выжил во фронтовом аду, но потерял всю свою семью — его жена и младшая сестра умерли от голода в блокадном Ленинграде, а оба брата и оба сына погибли на фронте…

Дневники Чуркина В.В. — это взгляд на войну с переднего края. Описания жестоких боев, в самом пекле которых не раз оказывался автор, и его повседневной жизни на фронте. Привожу с сокращениями дневниковые записи начального периода войны.

1941-й. год. Работал я в Ленинграде инженером в плановом отделе завода «Прогресс», того, что теперь ЛОМО называется. Завод наш, как и многие другие, в конце июня 1941 года стали эвакуировать. Все станки и людей отправляли эшелонами в Сибирь в город Омск. С 7 июля каждый день по несколько раз были воздушные тревоги, все бежали в убежища. На Марсовом поле и на всех площадях были установлены зенитные орудия. По вражеским самолетам отчаянно стреляли зенитки, осколки разорвавшихся в воздухе снарядов, шурша, падали на землю, на асфальт. Песня «Вставай, страна огромная» захватила меня, я записался в ряды ополчения и 9 июля ушел добровольцем на фронт.

***

18 июля 1941 года военный совет ЛАНО (Ленинградской армии народного ополчения) постановил создать 1-ю и 2-ю гвардейские дивизии народного ополчения. Полки 1-й гвардейской ДНО (дивизии народного ополчения) были сформированы в Куйбышевском районе Ленинграда. Также в нее вошли добровольцы из других районов города и области. В дивизии к моменту ее отправки на фронт насчитывалось 10 815 бойцов и командиров. Командовал 1-й гв. ДНО полковник Фролов И.М. Чуркин служил в 88-м артиллерийском полку этой дивизии.

***

11 августа дивизия (1-я гвардейская дивизия народного ополчения — ДНО) разгрузилась на станции Волосово. Отъехали 5-6 км и утром разместились в лесу недалеко от станции Вруда, деревень Княжино и Малосковицы. В тот же день наша батарея обстреляла деревню Княжино. Там были немецкие солдаты, они бросились бежать в лес…

Чуркин В.В.

Чуркин В.В.

Редкий мелкий лес и кустарники. Наши пушки были установлены на небольшой полянке, ящики со снарядами лежали недалеко позади, на траве. Лошадей ездовые отвели в сторону в лесок. Появился немецкий самолет-разведчик, похожий на «У-2», стал кружить над нами. Внизу у самолета два оптических прибора. Кто-то из наших выстрелил в самолет из винтовки.

Потом еще — и пошла трескотня: по самолету палили из сотен винтовок. А он продолжал кружить над нами и, закончив разведку, ушел обратным курсом. Через несколько минут на нас обрушился шквал летящих со свистом мин. Мины, чуть коснувшись земли, с треском рвались, поражая осколками людей. Застонала поляна. Раненые громко кричали от нестерпимой боли, остались лежать убитые. Это была наша первая встреча с врагом, первое боевое крещение. Пришлось поспешно переезжать на другое место. Немецкие самолеты неотступно преследовали и бомбили нас, а их пушки сразу же нас обстреливали, когда мы останавливались на новом месте.

***

Сюжет о том, что-де кто-то сбил вражеский самолет метким выстрелом из винтовки, кочевал из сводки в сводку на протяжении всей войны. Между тем, для того чтобы сбить даже низколетящий самолет из стрелкового оружия, необходимо было невероятное везение. В большинстве же случаев стрельба по самолетам не приносила никаких результатов и лишь, как в описанном выше случае, приводила к рассекречиванию замаскированных позиций. Но, несмотря на это, легенда о метком стрелке по самолетам оказалась чрезвычайно живучей и даже вошла в поэму А. Твардовского «Василий Теркин».

Сводки соотнесены по датам и месту с дневниковыми записями Василия Чуркина. На этом контрасте становится очевидной не только «полуправдивость» официальной версии, но и все ее замалчивания и откровенная ложь. И тем более ценным оказывается этот дневник, неприкрыто правдивый рассказ о войне ее простого участника. В официальных сообщениях каждая из воюющих сторон стремилась преуменьшить собственные неудачи и превознести свои успехи — это аксиома любой пропаганды.

От Советского Информбюро

Зенитчики батареи лейтенанта Галина сбили за время военных действий 8 фашистских бомбардировщиков и 3 истребителя. Недавно в районе расположения батареи появились вражеские самолеты, пытавшиеся атаковать наши войска. В этом бою батарея тов. Галина сбила четыре фашистских самолета. Метким зенитчикам помогают снайперы-красноармейцы. На днях звено «Мессершмиттов» попыталось атаковать с бреющего полета подразделение лейтенанта Никитинского. Снайпер старшина Малышев меткими выстрелами из винтовки сбил одни вражеский истребитель, остальные самолеты скрылись.

***

15 августа. Лейтенант Воронин послал четырех человек из нашего расчета выяснить обстановку в направлении шоссейной дороги, которая в этом месте проходила густым лесом. По пути, недалеко от нашей пушки, мы встретили группу пехотинцев, около 50 человек. Они ушли с переднего края. Сказали, что удержаться на переднем крае нет сил, что немцы открыли сильный автоматный, пулеметный и минометный огонь, появились танки.

Когда мы подошли к шоссейной дороге в плотном лесу, увидели охваченную паникой толпу, беспорядочно бегущую на дороге на Волосово. На повозке везли раненого. Он стонал и просил перевязать его. Тут же недалеко шла девушка с санитарной сумкой через плечо, она боялась снизить темп движения. Позади, по пятам за бегущей толпой, лязгали гусеницами немецкие танки. Кто-то закричал на девушку, чтобы она немедленно перевязала раненого.

Мы повернули обратно и быстро пошли к тому месту, где оставили пушку, но ни пушки, ни людей на том месте не оказалось. Вышли на опушку леса, с правой стороны на открытом месте увидели движущуюся по проселочной дороге четвертую батарею. Но что это? Около движущейся батареи от разрывов снарядов появлялись и сразу же падали столбики рыхлой земли пашни. Вражеские танки шли по шоссейной дороге, увидели батарею и открыли по ней огонь. Батарея помчалась, лошади пошли вскачь, потом они скрылись из виду, въехали в лес. Недалеко позади батареи шла обозная повозка, везла разное имущество. Снаряд разорвался у ног лошади, она вздыбилась и рухнула на землю.

Повозка была близко, на ней остались наши шинели, но возвращаться к ней было рискованно: попасть в плен никто не хотел. Немецкие танки и бронетранспортеры с автоматчиками уже шли впереди нас по дороге к Волосову. Дивизии пришлось срочно переходить на новые рубежи. Вражеские самолеты безнаказанно кружили над нами. Они бомбили и обстреливали каждую повозку и даже одного человека. На дороге с разорванными частями тела лежали убитые. Появляться на дороге было опасно, шли больше лесом.

***

От Советского Информбюро

14-15 августа 1941 года. В течение ночи на 14 августа на фронтах чего-либо существенного не произошло. В течение ночи на 15 августа наши войска вели упорные бои с противником на Эстонском участке фронта.

***

В ночь на 16 августа пришли в Волосово. Огней никто не зажигал, было полное затемнение. Нас было уже семь человек. Ночевали в траншее на тюфяках, брошенных на доски, под досками хлюпала вода. Утром вышли из траншеи рано, в гимнастерках было прохладно. По улице недалеко от станции мимо нас проезжала повозка с хлебом, солдат дал нам две буханки хорошего теплого хлеба. Разделили и, не останавливаясь, на ходу съели его. На платформе что-то лежало, покрытое большими брезентами, часовой с винтовкой не подпускал на близкое расстояние к платформе.

Волосово немцы уже бомбили, всюду были воронки и разрушенные дома. Одна большая бомба упала на дворик дома, на этом месте образовалась огромная воронка, а дом взрывной волной перекинуло на другую сторону улицы. Он не развалился, а как-то встал боком вместе с крышей. На рельсах под березами стояли два наших бронепоезда, возможно, они не принимали никакого участия в боях. У них не было зенитных средств, они были уязвимы с воздуха.
Слышна была артиллерийская стрельба наших батарей. Мы, все семеро, пошли туда, где стреляли пушки.

Не очень далеко от Волосова, на перекрестке дорог, увидели наших военных, группу около двадцати человек Знаков отличия на воротниках гимнастерок у них ни у кого не было. Небольшого роста военный, отделившись от группы, пошел нам навстречу и стал кричать нам: «Сюда, сюда, товарищи, идите!» Мы не знали, кто он. Говорили потом, что это был командир нашей дивизии. Присоединились к этой группе и пошли по проселочной дороге вместе с шестой батареей, остановились около деревни.

***

От Советского Информбюро

Германская армия несет огромные потери. Пленные немецкие солдаты в своих показаниях рассказывают, что командиры многих частей беспрерывно требуют от командования новых и новых пополнений взамен убитых, раненых и пропавших без вести. Пленный офицер 8-й германской танковой дивизии К. Бренинг показал: «Наша дивизия потеряла три четверти своего личного состава». Пленные солдаты той же дивизии Б. Кивстлер и Э. Гартман подтвердили, что их роты целиком уничтожены. В них осталось не более 5 солдат, которые и сдались в плен…

К 17 августа после кровопролитных боев части 1-й гв. ДНО отошли к деревням Губаницы, Роговицы, Волгово. В дивизии к этому времени оставалось 50% первоначального состава.

***

18 августа утром почти вся дивизия расположилась на огромной поляне вблизи Болотова. К Волосову прошли три немецких самолета. На станции в это время стоял поезд. На него что-то грузили военные. Самолеты стали делать круги и стрелять из пулеметов по людям и по поезду. По немецким самолетам из двух спаренных пулеметов системы «Максим», установленных в кузове грузовой автомашины, бойко строчил моряк. Один самолет был подбит, он стал ковылять, пошел в нашу сторону и приземлился на луг, в самую середину, кругом были люди, так что стрелять в него было нельзя. Менее минуты самолет находился на земле, потом сделал небольшой разбег и тихо пошел над лесом к своим.

19 и 20 августа переезжали с места на место раз пять в день. Немецкие самолеты кружат над нами, бомбят и обстреливают нас. Усталые, измученные, поздно ночью ложимся спать в лесу на траву. У меня шинели не было, она осталась на повозке, когда вставали рано утром. Один раз утром проснулся и почувствовал под боком толстую веревку, но когда поднял плащ-палатку, то увидел не веревку, а мертвую змею — я ее задушил своим телом. Усталые, мы валились, куда попало.

21 августа приехали в Ропшу, в парке у пруда установили две пушки. В воздухе появился немецкий самолет. День был солнечный. Видим, как от самолета отвалилась большая кипа, и по воздуху в разные стороны на большие расстояния разлетелись листовки. В листовке было отпечатано довольно неуклюжее обращение к солдатам и офицерам нашей Красной Армии. Что, мол, сопротивляться бесполезно, переходите в плен. В листовке в рамке фотография — сын Сталина в середине, а справа и слева держали его под руки два улыбающихся немецких офицера. Внизу написано: кто перейдет добровольно в плен, с тем будет такое же вежливое обращение. Но эта геббельсовская стряпня, ложь успеха не имела. Днем митинг, записывают добровольцев в отряды народных мстителей.

Немецкая артиллерия стала обстреливать нас. Поехали на новое место, остановились в лесу около деревни Телизи, вблизи Красного Села. Нас, двадцать пять человек, послали в Красное Село. Ночевали в военном городке за Красным Селом. Немецкая артиллерия обстреливает Красное Село из дальнобойных орудий. На следующий день, 23 августа, пошли обратно через Красное Село. В Красном Селе хлеб военным продают свободно. Перешли укрепленный район, пришли в густой еловый лес, к своему подразделению.

28 августа шел дождь более суток, в шалаше все промокло, солома как кисель. Пошли в деревню Телизи вчетвером: я, Чудаков, Иванов и Федорец, ночевали в избе, хозяев не было. Федорец протопил печь и напек четыре круглых душистых хлеба. Пришел старшина Андронов, приказал нам немедленно пойти обратно в лес…

9 сентября недалеко от деревни Марьино на небольшой высоте завязался бой «Мессершмитта» с нашим истребителем. Они кружились и стреляли друг в друга. Вражеский истребитель превосходил в скорости, и это и, возможно, опыт немецкого летчика создали перевес. Наш самолет загорелся и быстро пошел вниз. Взрыв — и все разлетелось в разные стороны. Одно совершенно новенькое колесо далеко катилось по лугу. На колесе слова: «Ярославский шинный завод».

Метрах в трехстах от деревни Марьино, в сторону Стрельны, на берегу речки, стояла наша зенитная батарея. Еще было светло, когда появились три немецких бомбардировщика. Они шли очень низко. Зенитчики торопливо свернули стволы орудий в горизонтальное положение и побежали в траншеи. Мы стояли и смотрели. Самолеты шли прямо на нас, бежать было уже поздно, все легли на землю. Бомбы повалились с каждого самолета штук по десять на пашню недалеко от зенитчиков. Разрывом каждой бомбы поднимало столб земли. Зенитную батарею не затронуло, бомбы упали в стороне от нее…

23 сентября. Наша дивизия расположилась в лощине, растянулась на большое расстояние, где был мелкий редкий лес и кустарник. С правой стороны, через поле, на горе, стояла деревня Большие Семиногоны. На пригорке, за леском, мы установили две пушки. Лошадей ездовые отвели в овраг. Провели к штабу полка телефонную связь. Погода была хорошая, солнечная. Немецкие самолеты летают непрерывно и бомбят. Рано утром немцы обстреляли из минометов Большие Семиногоны и заняли деревню. Установили на этой высоте наблюдательный пункт, увидели передвижение наших людей.

Лес был невысокий и редкий. Днем немецкие автоматчики вошли в этот лес и, не получив отпора с нашей стороны, открыли огонь из автоматов. Трескотня автоматов и свист пуль сделали свое дело, началась паника. Расположившиеся в этом лесу разрозненно отдельные подразделения бросились бежать. Дорога в лесу была только одна и с горы хорошо просматривалась. Увидев поток бегущих по дороге, немцы открыли ураганный огонь из минометов. Свист летящих мин, треск их разрывов и стоны раненых усилили панику. Потеряв самообладание, люди бежали по дороге, забыв о предосторожности. С пригорка нам видно было, как люди падали и не поднимались, осколки разорвавшихся мин настигали бегущих.

Командир нашего взвода лейтенант товарищ Смирнов нервно ходил от орудия к орудию и непрерывно твердил: «Как быть? Как быть?» Если бы Смирнов, не дожидаясь указания сверху, проявил инициативу и дал команду открыть огонь по этой деревне, мы разнесли бы ее вместе с фашистами. Немало бы было спасено от гибели наших людей. Но этого не случилось. А все же лейтенанту Смирнову пришлось проявить самостоятельность: принять решение, не дожидаясь команды, так как батарея наша могла оказаться в плену у немцев, распоряжений сверху не поступало, а люди все бежали, бежали.

И лейтенант Смирнов решился, дал команду: «Орудия на передки!» Поставили пушки, а выезжать надо было на ту же дорогу. Спустились с подгорка, подъехали к дороге. Ездовые надрали лошадей, и кони помчали, но пушки были старинные, тяжелые, дубовые колеса глубоко врезались в рыхлую землю. Каждую пушку везла шестерка хороших лошадей. Мы — орудийный расчет — бежали стороной недалеко от дороги. Бежали, падали, вскакивали и опять падали, кланялись каждой пролетающей со страшным свистом мине. Мины с треском рвались мгновенно, как только соприкасались с каким-либо предметом, чиркали о землю, о прутик дерева или куста.

Я бежал вместе с Чудаковым. Позади нас бежал командир нашего орудия тов. Иванов, молодой красивый блондин, очень хороший парень и хороший организатор. Он вдруг закричал страшным жалким голосом, такими необычными, непривычными словами: «Братцы, товарищи дорогие мои, не оставляйте меня!» Его тяжело ранило осколком мины, перебило крестец. Он не мог двигаться. В это время мимо проезжала повозка, и мы успели на нее положить его. Дальнейшая его судьба нам неизвестна. Даже не знаю, остался он жив или нет. У орудийного расчета другого орудия ранило двух человек.

Проскочив этот смертоносный кусок пути, наша упряжка остановилась у крутого подъема: колеса глубоко врезались в землю, и лошади не могли вытащить пушку на хорошую дорогу. Впереди нас идущая пушка, преодолев препятствие, уехала и уже скрылась за горой. Командир взвода лейтенант Смирнов приказал поджаться влево, ближе к лесу, переждать, когда кончится обстрел. Мы — орудийный расчет — все расположились на траве около самой пушки. Дорога недалеко, по правую сторону от нас.

Обстрел закончился, но это как затишье перед бурей. По дороге справа санитар вез тяжелораненого, он громко, страшно стонал. Санитар успокаивал его, говорил: «Вот скоро привезу тебя в госпиталь, перевяжут рану, и тебе станет легче».

Когда повозка поднялась в гору и оказалась на виду, на нас сразу же обрушился град мин. Мы были рядом; мины рвались справа и слева и позади очень близко от нас. Я лежал на траве у колеса пушки с левой стороны. Одна мина разорвалась недалеко от правого колеса, ее осколками распороло животы у трех лошадей, они беззвучно упали на землю, кишки из их животов вывалились на землю, в грязь. Лошадь, которая стояла вблизи разорвавшейся мины, ранило девятью маленькими осколками, она все время дрожала и, когда мы пришли на новое место, сдохла.

Санитар с раненым уехал за гору, повозки стало не видно. Обстрел прекратился. Лейтенант Смирнов приказал отстегнуть оставшихся трех лошадей, пушку оставить до вечера тут, а когда стемнеет привести шесть лошадей и вытащить орудие. Когда поднялись, встали на ноги, то увидели, что деревянный приклад винтовки Чудакова был расколот. Осколок мины попал в торец ложа, железку согнуло, а половину дерева ложа оторвало. Винтовки, моя и Чудакова, лежали между нами, а мы были бок о бок плотно прижаты друг к другу. Маленькая рваная воронка на траве была не более чем в трех метрах позади наших ног.

Боец из нашего расчета Федорец добровольно остался часовым у пушки до вечера. Мы с тремя лошадьми пошли по дороге в сторону Ораниенбаума. Прошли шесть деревень. На дороге и даже в противотанковом рву лежали разорванные тела погибших от немецкой бомбардировки.

***

От Советского Информбюро

25 сентября 1941 года. Еще одна гитлеровская ложь. Очередная порция лжи была преподнесена миру от имени верховного командования вооруженных сил Германии. Фашистское радио сообщило, будто бы германская армия разбила крупные силы трех советских армий, которые якобы потеряли 53 тысячи человек пленными, 320 танков, 695 орудий. Это сообщение германского командования от начала до конца является хвастливой брехней.

Немецкие солдаты, захваченные нами в плен на этом участке фронта, в один голос заявляют об огромных потерях немецких войск в этих боях. Как правило, показывают пленные немецкие солдаты, в ротах осталось 25-30 человек, а во многих ротах по 8-12 человек. По самым минимальным подсчетам, за время боев на этом участке фронта немцы потеряли убитыми, ранеными и пленными не менее 45-50 тысяч человек. Таковы факты, а факты упрямая вещь. Не имея действительных успехов, немецкое командование вынуждено эти успехи выдумывать.

***

Прошли деревню Бабино, переехали широкий и глубокий противотанковый ров и оказались на территории Ораниенбаумского плацдарма. Расположились в густом ельнике. Недалеко от противотанкового рва установили и замаскировали шестидюймовые пушки. Помощник командира дивизии по политчасти тов. Аверин собрал коммунистов и сказал, что отступать нам больше некуда, здесь стоять будем насмерть. Сказал, что если мы отдадим врагу Ораниенбаум, то падет Кронштадт, а потом и Ленинград. На воротнике шинели у тов. Аверина были три «шпалы».

Вечером, когда стемнело, взяли шесть лошадей с постромками и пошли за оставшейся пушкой. Ночь была темная. В деревне Бабино, подожженной вражеским снарядом, горел один дом. Пошли за деревню, вышли в поле. Навстречу нам шел наш командир, спросил нас, куда мы идем. Когда мы ему объяснили, он сказал, что немцы уже заняли все шесть деревень. Вернулись обратно. Ночевали в лесу у шоссейной дороги, недалеко от Ораниенбаума. Ночь была морозная, спали под елью.

Оставшийся часовым у пушки Федорец прибежал к нам поздно ночью. Федорец был среднего возраста, небольшого роста, юркий, подвижный, легкий на ногу. Он стоял часовым у пушки с винтовкой со штыком до тех пор, пока не подошли к нему два наших командира и не показали ему на приближающихся немецких солдат. Федорец вывернул орудийный замок (у старых пушек была червячная передача), отнес в сторону от пушки и зарыл его в кочках. Эта наша первая пушка осталась у немцев…

продолжение

Из книги В. Чуркин «Окопный дневник 1941-1945», М., «Яуза» «Эксмо», 2013, с. 5-31.