На шестой день после Бородинского сражения русская армия по Можайскому тракту подошла к пригородам Москвы и расположилась лагерем вдоль ее западной границы. Правый фланг армии развернулся перед деревней Фили, центр — между селами Троицкое и Волынское, а левый фланг — у села Воробьева. Авангард остановился у деревни Сетунь. На бивуаках не слышно песен, обветренные лица солдат сумрачны. Что будет с Москвой?

Много думал об этом и главнокомандующий русскими войсками Кутузов М.И. А между тем с утра 1 сентября началось укрепление отдельных участков русской позиции. В первой половине дня главнокомандующий сам осмотрел позицию армии и нашел ее невыгодной для сражения, ибо позади вдоль всего расположения русских войск тянулась Москва-река с крутыми берегами, а фланги легко могли быть обойдены неприятелем.

Вернувшись в главную квартиру, размещенную в деревне Фили, в двух километрах от Дорогомиловской заставы, Кутузов распорядился созвать к 5 часам дня военный совет. В то время деревня Фили насчитывала только семь изб. Здесь, в избе крестьянина Фролова, и расположилась штаб-квартира Кутузова. Рубленая изба Фроловых, судя по сохранившимся рисункам с натуры, была просторной. Тремя створчатыми окнами по фасаду смотрела она на улицу и одним боковым окном — на двор. Маленькое обрешеченное крыльцо с навесом и пятью ступенями вело к входной двери, через которую можно было попасть в небольшие сени. В этой избе воскресным днем 1 сентября 1812 г. и принял Кутузов собравшихся на военный совет генералов.

"Кутузовская изба"

"Кутузовская изба"

Из тех, кому предстояло решить судьбу Москвы и всей России, первыми прибыли командующий 1-й Западной армией генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай де Толли; командир 6-го пехотного корпуса генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров; командир 4-го пехотного корпуса генерал-лейтенант Александр Иванович Остерман-Толстой; командир первого кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Федор Петрович Уваров; генерал-лейтенант Петр Петрович Коновницын, сменивший командира 3-го пехотного корпуса, и начальник штаба 1-й Западной армии генерал-майор Алексей Петрович Ермолов. Здесь же находился и занимавший должность дежурного генерала при главнокомандующем полковник Паисий Сергеевич Кайсаров. Немного позднее присоединился генерал-квартирмейстер всех действующих армий полковник Карл Федорович Толь.

Однако совещание не начинали, ожидая приезда начальника штаба русских войск генерала от кавалерии Леонтия Леонтьевича Беннигсена. А тот, спокойно отобедав и отдохнув, прибыл на совет только около шести часов и, заняв место за длинным столом под образами, вызывающе обратился к окружающим: «Выгоднее ли сразиться под стенами Москвы, или оставить ее неприятелю?»

Кутузов прервал Беннигсена, упрекнув его в несообразности и необдуманности поставленного вопроса, который не может рассматриваться без предварительного анализа сложившейся обстановки. Подробно объяснив на основе собственных наблюдений и представленных ему Барклаем, Ермоловым и Толем докладов все преимущества и недостатки позиции русской армии на Воробьевых горах, главнокомандующий сказал: «Пока будет существовать армия и пока она сохранит возможность противиться неприятелю, до тех пор остается надежда окончить успешно войну; напротив того, по уничтожении армии не только Москва, но и Россия потеряна».

В заключение Кутузов предложил военному совету обсудить главный вопрос, ради которого все собрались: «Ожидать ли нападения в невыгодной позиции, или уступить неприятелю Москву?» Первым высказал свое мнение Барклай де Толли. Со свойственной ему прямотой и убежденностью он заявил: «Позиция весьма невыгодная; дожидаться в ней неприятеля опасно; превозмочь его, располагающего превосходными силами, более нежели сомнительно… Потеря Москвы будет чувствительною, но к окончанию войны не наклонит, и решительна воля продолжать ее с твердостью.

Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны жестокой, разорительной; но, сберегши армию, еще не уничтожаются надежды отечества, и война, единое средство к спасению, может продолжаться с удобством. Успеют присоединиться в разных местах за Москвою приуготовляемые войска; туда же благовременно перемещены все рекрутские депо. В Казани учрежден вновь литейный завод; основан новый ружейны завод Киевский, а в Туле оканчиваются ружья из остатков прежнего металла. Киевский арсенал вывезен; порох, изготовленный на заводах, переделан в артиллерийские снаряды и патроны и отправлен внутрь России».

Свое выступление Барклай закончил словами: «Горестно оставить столицу, но если мы не лишимся мужества и будем деятельны, то овладение Москвою приготовит гибель Наполеону». Не желая соглашаться с объективными доводам Барклая, Беннигсен пытался возражать, выдвигая уводящие от главного второстепенные демагогические
вопросы: «Обдуманы ли последствия, могущие произойти от уступления Москвы и сопряженных с тем бесчисленных потерь для казны и частных лиц? Обсуждено ли впечатление, какое произведет событие сие на народный дух, имеющий столь сильное влияние на средства продолжать войну?

Приняты ль в уважение затруднения и опасности, предстоящие армии и артиллерии при проходе через Москву, когда неприятель будет идти по нашим пятам? Стыдно оставить столицу без выстрела. Если мы решимся отступить, то никто не поверит, что Бородинское сражение нами выиграно, если последствием его окажется потеря Москвы… Какое действие произведет занятие Москвы неприятелем на иностранные дворы и вообще в чужих краях?..

Я не постигаю, зачем думают о неминуемом поражении и потере артиллерии, между тем как, после Бородинского сражения, мы в отношении к неприятелю имеем ту выгоду, что получили разные подкрепления. Мы те же русские, которые с примерной храбростью везде сражались. Если 26-го августа понесли мы значительный урон, то убыль неприятеля не меньше нашей; если наша армия расстроилась, то и неприятельская не в лучшем положении… Предлагаю: собрать ночью все силы на левом крыле и идти на центр Наполеона, ослабленный корпусами, посланными обходить нас… Если же нам придется отступать после сражения, то должно идти на Старую или Новую Калужскую дорогу, для угрожения сообщениям неприятеля».

Сознавая бессмысленность и несостоятельность предложений Беннигсена, сдержанный, как всегда, Барклай холодно заметил: «Ежели намеревались действовать наступательно, то следовало распорядиться заблаговременно и сообразно с тем расположить армию; на то, — сказал он, — было еще довольно времени утром, при первом объяснении моем с генералом Беннигсеном о невыгодах позиции; а теперь уже поздно. Трудно устроить ночью войска, скрытые в глубоких оврагах, а между тем неприятель может напасть на них. Армия потеряла большую часть генералов и штаб-офицеров; многими полками командуют капитаны. Войска наши с свойственною русскому солдату храбростью могут сражаться, стоя на месте в позиции, и отразить неприятеля, но не в состоянии исполнять движение в виду неприятеля. Я предлагаю отступать к Владимиру и Нижнему Новгороду».

Кутузов поддержал Барклая и в качестве примера бедственного положения, в которое может попасть русская армия в результате несвоевременного наступления, привел исход сражения при Фридланде в 1807 г., когда русскими войсками командовал Беннигсен.

Дохтуров не поддержал предложения Беннигсена о наступлении. Однако этот боевой генерал суворовской закалки не мог смириться с мыслью о сдаче Москвы без боя и считал необходимым дать сражение под стенами древней столицы России. Уваров согласился с доводами Беннигсена. Остерман-Толстой поддержал мнение Барклая, сказав: «Москва не составляет России, наша цель не в одном защищении столицы, но всего отечества, а для спасения его главный предмет есть сохранение армии».

Генерал Коновницын объявил, что хотя он и не согласен с утверждением Беннигсена о достоинствах выбранной позиции, однако считает долгом армии «сделать еще новое усилие, прежде, нежели решиться на оставление столицы». Для этого Коновницын предложил всеми силами без промедления двинуться на неприятеля и атаковать его там, где он будет встречен.

Наконец Кутузов попросил и долго отмалчивавшегося Ермолова изложить свое мнение. Много лет спустя Ермолов А.П. вспоминал: «Мнение мое атаковать неприятеля было неосновательно, и я не хочу защищать его. Предлагая атаковать неприятеля, думал этим избегнуть необходимости ожидать нападения на позиции, которая имела недостатки». Выразив полное согласие со всем сказанным относительно неудобств и слабости расположения русской армии, Толь предлагал отступить за Москву.

Раевский, находившийся в арьергарде, прибыл на совет с большим опозданием. Только тут узнав, что решается участь Москвы, армии и России, он спросил: «Какую позицию занимает армия?» Ермолов объяснил, что «эта позиция невыгодна, армия разобщена надвое глубокими оврагами, резерв не может поддерживать впереди стоящих войск». В ответ на это Раевский решительно заявил: «Не от Москвы зависит спасение России. Следовательно, более всего должно сберечь войска. Мое мнение: оставить Москву без сражения. Впрочем, я говорю как солдат. Князю Михаилу Илларионовичу предоставляю судить о влиянии на умы, которое произведет известие о взятии Москвы и о важности сего события в политическом отношении».

После слов Раевского в избе воцарилась напряженная тишина. Мнения участников совета были высказаны. Внимательно выслушал все предложения сидевший на скамейке, поставленной у печи, Кутузов. И горьким упреком прозвучали в ответ колеблющимся пророческие слова старого полководца: «Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасет армию. Наполеон — как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет».

Решение оставить Москву без боя созрело у Кутузова раньше и в ходе обсуждения еще более укрепилось, как единственно правильное в сложившейся обстановке. Поэтому 67-летний фельдмаршал принял на себя окончательное решение: «С потерею Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностью поставляю сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к нам на подкрепление. Самым уступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю. Из Москвы я намерен идти по Рязанской дороге. Знаю, что ответственность падет на меня, но жертвую собою для блага отечества». Поседевший в боях и походах полководец не спеша поднялся и произнес: «Повелеваю отступить…»

Военный совет закончился. Изба постепенно опустела. Кутузов снова сел на скамейку, облокотился па стол и остался наедине со своими невеселыми мыслями. Он не сомневался в правильности принятого решения, в том, что дальнейший ход военных действий подтвердит превосходство его стратегического замысла. Но поймут ли его теперь в армии, в народе, в правительстве?..

Прошло немногим более месяца, и враг оставив Москву. Известие об этом Кутузову доставил дежурный офицер 6-го пехотного корпуса Бологовский Д.Н. Он приехал поздно ночью в главную квартиру русской армии в деревне Леташевке. «Старца сего я нашел сидящим на постели, но в сюртуке, — вспоминал Бологовский. — Вид его был величественный и чувство радости сверкало уже в очах его. «Расскажи, друг мой, — сказал он мне, — что такое за событие, о котором вести привез ты мне? Неужели воистину Наполеон оставил Москву и отступает? Говори скорей, не томи сердце, оно дрожит».

Бологовский подробно доложил главнокомандующему о том, как в первом часу ночи в штаб-квартиру генерала Дохтурова явился командир войскового партизанского отряда капитан Сеславин, захвативший у села Фоминского несколько французских гвардейцев. Те сообщили, что Наполеон оставил Москву четыре дня назад и с главными силами движется на Малоярославец. «Когда рассказ мой был кончен, — продолжает Бологовский, — то вдруг сей маститый старец не заплакал, а захлипал и, обратись к образу Спасителя, так рек: «Боже, создатель мой, наконец, ты внял молитве нашей, и с сей минуты Россия спасена». Жертва Москвы не была напрасной…»

Еще несколько лет после Отечественной войны семья крестьянина Фролова жила в знаменитой избе. В 1850 г. обветшавший дом починили, снаружи обшили досками, соломенную кровлю заменили тесовой и покрасили. Памятную избу, получившую название «Кутузовская», окружили невысоким земляным валом и обсадили деревьями.

С каждым годом росло число посетителей этого исторического места. В той половине избы, где происходил военный совет, был образован своеобразный музей. Здесь сохранялись длинный дубовый стол и лавки, за которыми сидели участники военного совета, иконы в красном углу и скамейка, на которой в тот день, склонив в глубоком раздумье седую израненную голову, сидел полководец. Стены украшали портреты участников совета. Тут же лежали несколько изданных описаний военных событий 1812 г. и книга, в которую вписывались имена посетителей.

В другой комнате избы жил отставной солдат-инвалид, выполнявший обязанности сторожа, дворника и смотрителя за мизерную плату, получаемую от здешнего помещика Нарышкина. Но в 1867 г. старика-ветерана помещик лишил содержания, и инвалид вынужден был искать пристанища в других краях. Избу заколотили и оставили без всякого присмотра. 7 июня 1868 г. заброшенная изба внезапно загорелась. Прибежавшие на пожар крестьяне успели вынести из огня лишь иконы и лавку, на которой сидели участники совета.

Спасенные вещи — единственные свидетели знаменитого военного совета — были переданы на хранение в Московскую городскую думу. Дума получила и участок земли в 982, 8 квадратного метра, на котором находилась изба. А через год после пожара газеты сообщили своим читателям: «У полусгоревшей избы Фроловых поселился добровольным сторожем отставной солдат, отличающийся тем, что он не станет отвечать посетителю, покуда этот последний не ответит на запросы сторожа об имени, отчестве, фамилии, звании или чине посетителя. Из россказней его любопытно только то, что всех чаще посещает избу питерское, а наиболее кронштадтское купечество, которое вообще не отойдет от избы, покуда хоть гвоздь от нее или хоть щепку от бывшей в ней лавки не получит на память».

Новая «Кутузовская изба», построенная на собранные москвичами средства по рисункам и под наблюдением архитектора Струкова Н.Р., была открыта как музей 3 августа 1887 г., к 75-летней годовщине Отечественной войны. На карнизе фасада была выведена надпись: «Изба Военного совета, бывшего 1-го сентября 1812 года». Изба, заново отстроенная на прежнем месте, состояла из двух комнат, разделенных сенями, и в плане повторяла старую избу Фроловых.

В левой комнате, выходящей окнами на улицу, разместился небольшой музей, в котором были собраны спасенные от пожара реликвии и другие предметы, напоминающие о Кутузове, военном совете и его участниках, о героических событиях Отечественной войны. Место, где сидел фельдмаршал, было обозначено специальным указателем с надписью.

В правой от сеней, или задней, комнате поселились четыре отставных солдата Псковского пехотного имени фельдмаршала Кутузова полка, «призреваемые на счет общества». Ветераны эти поддерживали порядок внутри и вокруг избы. В 1893 г. при избе состояли унтер-офицеры в отставке Иван Никитин и Иван Большов, первый из которых содержался на «стипендию» от внуков и правнуков князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова Смоленского. Третьим «стипендиатом» был отслуживший свой срок рядовой Игнат Ильюхин.

К 100-летнему юбилею Отечественной войны 1812 г. существовавший в «Кутузовской избе» музей был реорганизован, пополнилась его экспозиция. Однако в конце 10-х годов он влачил довольно жалкое существование. В 1928 г. музей был закрыт. Большая часть собранных в нем экспонатов была безвозвратно утрачена Только подлинная скамейка и походные дрожки (они хранились в каменном сарае возле избы), на которых Кутузов в августе 1812 г. прибыл в действующую армию и на которых он разъезжал в походах 1812-1813 гг. сохранились и были переданы в Бородинский военно-исторический музей-заповедник, где находятся и поныне.

В 1938 г. памятник «Кутузовская изба» был реставрирован, и в нем открылся филиал Государственного Бородинского военно-исторического музея. Была развернута новая экспозиция, повествующая о военном совете в Филях, о жизни и деятельности Кутузова М.И. и других славных полководцев и военачальников.

В 1962 г. был создан музей-панорама «Бородинская битва», и «Кутузовская изба», расположенная рядом, стала его филиалом. Она является неотъемлемым элементом мемориального комплекса в память Отечественной войны 1812 г. у Поклонной горы.

Перед «Кутузовской избой» на постаменте из белого камня стоит бронзовый бюст выдающегося полководца Михаила Илларионовича Кутузова. Это работа известного скульптора Томского Н.В., памятник был открыт в 1958 г. И не случайно первый памятник Кутузову в Москве был сооружен именно на этом месте. Здесь, на военном совете в Филях, когда решалась участь Москвы и судьба России, со всей полнотой проявился полководческий талант этого выдающегося военачальника.

«Слава Кутузова не имеет нужды в похвале чьей бы то ни было, — писал Пушкин А.С. — Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в этом мудром деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты: ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно он оправдал!»