Еще до решающего сражения на Москве-реке генерал Ростопчин задумал арестовать многих проживавших в Москве французов и других иностранцев, оправдывая свой поступок обычными мерами безопасности. Некоторых из этих людей считали политически неблагонадежными, другие рисковали просто из-за своего иностранного происхождения подвергнуться нападению толпы и линчеванию. Списки составлялись городскими властями.

Театральный режиссёр А. Домерг с тревогой ждал. «Быстрое продвижение Наполеона, вселяя сильные страхи в умы жителей Москвы, ухудшило наше печальное положение: с этого момента за нами установили гласный надзор. Мы ежедневно видели французов, которых отправляли в Санкт-Петербург или в Сибирь… Поскрипционный список был составлен в алфавитном порядке и разбит по категориям. Непрерывно шли новые аресты. Скоро число заключенных в доме Лазарева достигло сорока.

Арестованные в большой тесноте разместились в трех маленьких комнатах третьего этажа, окна которых выходили на фасад особняка. С прибытием каждого новичка сутолока увеличивалась… Вскоре им официально объявили о высылке из Москвы. Перевозка высылаемых должна была проходить водным путём на плоскодонной барке длиной в 81 аршин на 13 в ширину.

Пожар Москвы

Пожар Москвы

«Поскольку наши энергичные протесты в адрес Ростопчина относительно холодного равнодушия, с коим готовилась наша перевозка, остались безрезультатными, мы решили не повторять их. Вместо того чтобы взывать к человеколюбию губернатора, мы открыли между собой добровольную подписку и внесли по десять рублей каждый. Собранная сумма была употреблена на приобретение всего необходимого для нашего пребывания на барке», — рассказывал А. Домерг.

Граф Ростопчин Ф.В.

Граф Ростопчин Ф.В.

«Придя на берег Москвы-реки, мы увидели огромное количество зрителей, ожидавших нас молча, но с явно враждебными чувствами: под внешним спокойствием кипели сильные страсти. Г-н Волков (заместитель полицмейстера) первым ступил на борт барки. Он развернул лист бумаги и при свете фонаря произвел перекличку сорока высылаемых. По мере того как он вызывал нас, мы быстро проходили по переброшенной с берега на судно доске»… Действительно, как говорил А. Домерг, выслано было 40 человек: 31 француз, шесть немцев (пруссаки, австрийцы, гамбуржцы) и три швейцарца.

Столкновение москвичей с наполеоновскими грабителями

Столкновение москвичей с наполеоновскими грабителями

Среди французов треть составляли учителя (11 человек). За ними шли торговцы (шесть человек), затем артисты и ремесленники (соответственно, четыре и три). Присутствовали и лица других профессий: от издателя и книготорговца до повара. Речь Ростопчина, произнесенная Волковым при посадке высылаемых на судно, очень показательна: «Французы, — сказал он, возлагая вину за происходящее на них, — ваш император сказал в своей прокламации, оглашенной в Париже:

«Французы, вы много раз говорили мне, как сильно меня любите», и вы, дабы убедить своего государя в правдивости этих слов, непрестанно служили ему в нашем суровом климате, где холода соперничают с бедностью. Спокойствие города и ваше спасение настоятельно требуют вашего удаления. Русский народ, такой великий и щедрый, готов перейти к крайностям. Дабы избавить его от пятна и не замарать его историю резней — слабым подобием вашего внутреннего сатанинского бешенства, я высылаю вас. Вы будете жить на берегах Волги, среди народа мирного и верного своим клятвам, который слишком сильно презирает вас, чтобы причинить вам зло. Вы на некоторое время оставите Европу и отправитесь в Азию…»

Отступление Наполеона из России

Отступление Наполеона из России

Этими словами, одновременно угрожающими и успокаивающими, Ростопчин подчеркивал свою боязнь спонтанной реакции русского населения против французов. Таким образом, изгнание являлось способом сохранить им жизни, спасти от возможного народного суда Линча, каковой власти не смогли бы предотвратить… В действительности совершенно ясно, что речи московских властей, особенно Ростопчина, нисколько не успокаивали население, совсем наоборот.

В предместье Смоленска, на правом берегу Днепра, 12 ноября 1812 г.

В предместье Смоленска, на правом берегу Днепра, 12 ноября 1812 г.

Население все больше настораживалось по мере продвижения французов. Такая мера, как высылка, примененная к сорока заложникам, по всей видимости, должна была применяться к любому иностранцу, вне зависимости от его подданства. Так, во всяком случае, говорил А. Домерг. «Три другие барки, пришвартованные возле нашей, — рассказывал он, — как нам сказали, предназначались для других изгнанников; но приближение французов не позволило московскому губернатору продолжить аресты». Так что всего сорок человек, включая Домерга, прослушали речь Ростопчина, сорок человек стали жертвами франко-русской войны, ни продолжительности, ни исхода которой они не могли себе представить…

Пока наполеоновская армия на обратном пути во Францию сражалась с ужасами русской зимы, сорок заложников, высланных по приказу генерала Ростопчина, тоже переживали тяжкие испытания. Оторванные от семьи, дома и работы, эти люди испытывали сильные физические, моральные и психологические страдания.

Появление на реке первого льда сделало плавание рискованным. После пятидесяти шести дней пути судно вмерзло в лед в Нижнем Новгороде, и заключенные были вынуждены сойти с него. «Первой нашей заботой, — продолжал свой рассказ А. Домерг, — было разузнать у людей, недавно приехавших из Москвы и даже у военнопленных о судьбе наших семей, но увы! Никто не мог сообщить нам никаких новостей; мы слышали только о сожжении древней столицы России. Поджог Москвы приписывали французским войскам, поэтому гнев русских достиг наивысшей точки, и наши несчастные пленные соотечественники испытывали этот гнев на себе».

Александр I в Вильно

Александр I в Вильно

2/14 ноября высланным объявили, что их повезут на санях, под снегом, в холод. Местом назначения для них должен был стать Макарьев, небольшой город в Нижегородской губернии, расположенный на левом берегу Волги, известный торговлей сплавным лесом и ярмарками. В Макарьеве узники еще долгие месяцы прожили в крайне тяжелых условиях, оторванные от внешнего мира. Их поселили в восьмикомнатной избе на опушке леса. Заключенным пришлось столкнуться с суровым климатом, теснотой и отсутствием удобств, не говоря о притеснениях со стороны тюремщиков или русских, встреченных на пути.

Затем, «в конце ноября, — продолжал А. Домерг, — в Макарьев приехали жены некоторых заключенных, оставшиеся в Москве во время французской оккупации. Можно представить себе наше возбуждение, нашу суету вокруг них; жадные до новостей, каждый хотел их увидеть, расспросить их, услышать их… Но увы! Их присутствие и их рассказы, принеся утешение некоторым из нас, усилили печаль других. Убийства, грабежи, пожар, потеря нашего состояния и, среди всего этого, все та же жестокая неопределенность относительно судеб наших семей в этой огромной московской катастрофе — таков был печальный рассказ, который мы услышали от этих дам…»

А время тянулось медленно… Несколько женщин, выживших при отступлении из России и нашедших пристанище по большей части в Вильне, в Литве, хлопотали об освобождении заложников и даже приезжали в Макарьев. Они привозили с собой новости, одни — просто печальные, другие — скорбные, о судьбе соотечественниц. Большинство наших знакомых, покинувших Москву вместе с французами, погибли от холода, голода и русского оружия. Особенно женщины, несчастные матери, нашедшие свою смерть среди самых жутких мучений! Французские узники были безутешны…

Но в один прекрасный день добрая весть возвратила заложникам некоторую надежду: им стало известно об общей амнистии, объявленной царем Александром I 12/24 декабря 1812 года. Маленькую группу воодушевила надежда на немедленное освобождение и быстрое возвращение в Москву. Однако почти тотчас же французов постигло разочарование — указ от 12 декабря сообщил им также о конфискации имущества всех иностранцев-«дезертиров», иначе говоря, всех семей, решивших уйти вместе с наполеоновской армией. Так сорок заложников получили официальное извещение о своем разорении. Отныне ничто уже не удерживало их в России. Для них московская колония французов умерла в драме Русской кампании, войны и пожара.

До середины 1813 г. узники оставались в Макарьеве. Однако некоторым узникам была предложена полусвобода (в обмен на 100 рублей), что раскололо маленькую колонию высланных. В середине сентября 1813 сформировались два обоза с заключенными, освобожденными с интервалом в несколько дней. Итак, группа заложников в Макарьеве сократилась.

Последние оставшиеся, самые бедные и наименее боевитые, уже не решались думать о будущем. Они исхудали и были ослаблены психологически, у них больше не было сил бороться и выкупать право своего отъезда. Наконец, 24 сентября/6 октября 1813 года, рассказывал А. Домерг, «устав напрасно ждать наших взяток, городничий решил окончательно отпустить последних заключенных. Приказ об отъезде был встречен выражением радости и проявлениями самого безумного восторга.

От одной русской дамы А. Домерг узнал, что его семья жива и находится в Вильне, в Литве, как и многие из тех, кто выжил при отступлении из России. Первые известия были скудны и неточны, но обнадежили его. И в один прекрасный день он получил письмо от жены, во всех подробностях рассказывающее о пожаре и перипетиях их бегства, вплоть до ее болезни в Вильне. Его счастье было безмерно. Одновременно успокоенный и взволнованный, он думал теперь только об одном: увидеть жену и сына. Однако ему пришлось ждать до середины октября 1814 года, когда, спустя шесть месяцев после подписания мира между Францией и Россией и двадцать шесть месяцев после начала своего заточения, он полностью и окончательно обрел свободу!

По материалам книги С. Аскиноф «Московские французы в 1812 году», М., «Кучково поле», 2012 г.