Гражданская война. Разметанный фундамент самодержавия, взорванные храмы, мародерство, кровь, проливающаяся «яко вода»… В той обезумевшей, обездушенной России в июле 1919 года в урочише «Четырех братьев» близ Екатеринбурга были найдены сотни предметов, принадлежавших убиенным членам императорской семьи и их слугам.

Среди прочего: два стекла от пенсне, искусственная челюсть, щеточка для усов и бороды. В этой малости чудом уцелевшие придворные учителя Пьер Жильяр и Чарльз Сидней Гиббс узнали вещи русского врача, лейб-медика семьи Николая II Евгения Сергеевича Боткина. Он был расстрелян большевиками вместе с царской семьей…

Даже после многочисленных допросов местных жителей и высказанных предположений следователя Белого правительства по делу об убийстве императора Николая II и его семьи Соколова Н.А. о том, что: «Царская семья и их дворовые были убиты, трупы расчленены, преданы огню и облиты серной кислотой», близкие доктора все еще уповали на чудо.

Боткин Е.С. (слева) с великими княжнами Ольгой и Татьяной, 1909 г.

Боткин Е.С. (слева) с великими княжнами Ольгой и Татьяной, 1909 г.

Четвертый ребенок в семье, Евгений Боткин родился в 1865 году в Царском Селе. Через 10 лет после своего рождения мальчик пережил смерть матери. Забота о сыновьях всецело легла на плечи отца — известного клинициста, одного из основателей отечественной медицины, лейб-медика Александра II и Александра III Сергея Боткина. Все в их доме — любовь к труду и наукам, рассказы главы семейства о службе, толпы больных, ожидающих приема у входной двери, увесистые книги с непонятными картинками — словно предопределяло призвание Евгения.

Как и его братья, Сергей и Александр, младший Боткин не колеблясь пошел по проторенной отцом дороге. Оконченная с отличием Военно-медицинская академия, стажировка в лучших клиниках Европы, постижение опыта немецких специалистов. Детские болезни, эпидемиология, практическое акушерство, хирургия, нервные болезни, болезни гортани и носа… Казалось, не было такой области медицины, в которой не был бы сведущ Евгений Сергеевич.

Боткин Е.С. с дочерью Татьяной и сыном Глебом, Тобольск, 1918 г.

Боткин Е.С. с дочерью Татьяной и сыном Глебом, Тобольск, 1918 г.

В мае 1892 года Евгений Боткин стал врачом придворной капеллы. В 1893 году защитил диссертацию на соискание степени доктора медицины. Практикуя в качестве ассистента, а после — ординатора Мариинской больницы для бедных, в 1898 году Боткин был назначен главным врачом Общины святого Георгия, состоявшей под покровительством Государыни императрицы Марии Федоровны. Одна из сестер милосердия, трудившаяся в то время под началом Боткина-младшего, вспоминала: «Кроме работы в Общине, у Евгения Сергеевича было много других обязанностей: врач для командировок при Военном клиническом госпитале, терапевт Мариинской больницы, преподаватель в Военно-медицинской академии».

Увлеченность медициной не только как наукой, но и как искусством порой заставляла Боткина забывать обо всем на свете. Клятва Гиппократа не была для доктора формальностью. Евгений Сергеевич считал своим долгом помогать каждому больному. Часто он делал это бескорыстно, врачуя как тело, так и душу пациентов. «…Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного. Что бы я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской, я умолчу о том. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет счастье в жизни…» (Из клятвы Гиппократа).

Найти подход к любому человеку, учитывая его личностные характеристики, сословие, вкусы — вот задача врача. «Шла Первая мировая война, — вспоминала все та же сестра милосердия. — В палате, среди других раненых лежал солдат из крестьян, совсем простой человек из какой-то дальней деревни. Из-за тяжелого ранения он не поправлялся, только худел и пребывал в угнетенном состоянии духа. Ничего не ел — совсем потерял аппетит.

«Голубчик — обратился Боткин к солдату. — А чего бы ты хотел поесть?» — «Я, Ваше благородие, скушал бы жареных свиных ушек», — ответил пациент. Одну из сестер послали на рынок. После того, как больной съел то, что заказывал, он пошел на поправку». Евгений Боткин был уверен: надо баловать подопечных. «Представьте только, что ваш больной одинок, — говорил Евгений Сергеевич своим студентам. — А может, он лишен воздуха, света, необходимого для здоровья питания? Балуйте его».

Человек науки, Евгений Сергеевич скептически относился к религии, не искал утешения у образов, не вымаливал благополучия. Но только на первых порах… «Среди нас (выпускников-медиков) было мало верующих, — писал Боткин, — но принципы, исповедуемые каждым, были близки к христианским. Если к делам врача присоединяется вера, то это по особой к нему милости Божией. Одним из таких счастливцев, путем тяжкого испытания — потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи — оказался и я».

С началом Русско-японской войны в 1904 г. Боткин Е.С. ушел на фронт добровольцем и был назначен заведующим медицинской частью Российского общества Красного Креста. В 1905 году Евгений Сергеевич добровольно вызвался организовать работу Красного креста на фронте. Все это время доктор вел дневниковые записи. В них Боткин рассказывал своей жене Ольге Владимировне о том, что видел вокруг. Впоследствии дневник был издан и попал в руки императрицы Александры Федоровны. В 1908 году Евгений Сергеевич (к тому моменту отец четверых детей) был приглашен в царскую семью в качестве лечащего врача.

Из воспоминаний дочери Евгения Сергеевича Татьяны Боткиной: «Мои дорогие дети, — объявила мама, — мне надо поделиться с вами важной новостью. Ваш отец назначен лейб-медиком Царя. Он получил теперь звание генерала и включен в царскую свиту» — «Папа больше не главный врач? Теперь все покончено с Петербургом и больницей?», — спросил Глеб. Мама ликовала: «Да, конечно, с больницей покончено».

Если бы жена Боткина, эта прелестная, полная жизни и отнюдь не готовая жертвовать своими интересами 37-летняя дама могла знать, чем обернутся для их семьи столь радикальные перемены! Сколько дней и ночей, недель и месяцев проведет она в одиночестве. Проблемы Его Величеств и их детей непроницаемой стеной встанут между некогда любящими мужем и женой.

Получив новое назначение, Евгений Сергеевич приступил к своим обязанностям. Каждое утро доктор начинал с обхода членов царской семьи. Не менее часа он проводил в комнатах царицы (не секрет, что Александра Федоровна страдала от регулярных сердечных болей), затем шел к царским детям. Дольше всего доктор задерживался у Царевича, который страдал гемофилией.

Невзирая на то, что Евгений Боткин был как никто другой приближен к царскому двору, информация современников о нем весьма скупа. Фрейлина царицы София Буксгевден, лучшая подруга Александры — Анна Вырубова и приближенный Николая II военачальник Владимир Воейков в своих мемуарах лишь мимоходом упоминают о Евгении Сергеевиче.

Во многом это заслуга самого Боткина. Осознавая возложенную на него ответственность, сохраняя в тайне наличие у наследника тяжелой болезни, доктор был немногословен, сдержан и старался держаться особняком. Довольно высокий крепыш с добрым взглядом и коротко остриженной бородкой, Евгений Сергеевич не распространял сплетен, не участвовал в интригах но… умел дать отпор придворным. «Доктор Боткин запретил Александре Федоровне развлечения, прогулки и ненавидимые Ее Величеством приемы. И это теперь, когда мы приехали в Крым», — негодовала свита. Лейб-медик был непреклонен: «Кто лечит Её Величество? Я или вы? Насколько я знаю, вы не врачи, а потому не принимаю вашей критики».

Поздно возвращаясь из дворца и сопровождая царскую семью во всех поездках, доктор Боткин обделял вниманием своих близких и очень переживал из-за этого. Евгений Сергеевич не любил парады, приемы, охоту. Но он был человеком свиты и вынужден был присутствовать на банкетах, где принимали иностранцев. Доктор один из немногих при дворе в совершенстве владел английским, французским и немецким языками. Но больше самого Евгения Сергеевича страдала его жена, мать четверых его детей. Через два года разлук с мужем и постоянного ожидания Ольга Владимировна выпорхнула из семейного гнезда со студентом, учителем их детей, Фридрихом Лихингером. Она не хотела ждать, она предпочитала жить…

Глеб, Татьяна, Дмитрий и Юрий остались с отцом. «Теперь хозяйка дома ты, — говорил Боткин дочери. — Я больше никогда не женюсь». Часто, находясь в другом городе или даже другой стране, освобождаясь от дел, поздно ночью Евгений Сергеевич писал «своим малюткам» письма, полные нежности, боли и любви: «Мои неоцененные детки, так страшно захотелось хоть еще по одному разику крепко вас поцеловать. Поддерживайте и берегите друг друга и помните, что каждые трое из вас должны заменить четвертому меня».

В редкие дни пребывания дома доктор устраивал совместные ужины, читал детям вслух. С такой же любовью и заботой доктор относился и к своим маленьким царственным пациентам Алексею, Татьяне, Ольге, Марии и Анастасии. И те отвечали Евгению Сергеевичу взаимностью. Особенно сильной была привязанность Боткина к Алексею. Просиживая у кровати больного цесаревича ночи напролет, доктор не раз вступал в схватку со смертью и побеждал.

«Боли становились невыносимыми. Во дворце раздавались крики и плач мальчика, — вспоминал начальник дворцовой охраны Николая II Александр Спиридович. — Температура быстро поднималась. Боткин ни на минуту не отходил от ребенка». «Я глубоко удивлен их энергией и самоотверженностью, — писал преподаватель царских детей Пьер Жильяр о докторах Владимире Деревенко и Евгении Боткине. — Помню, как после долгих ночных дежурств они радовались, что их маленький пациент снова в безопасности. Но улучшение наследника приписывалось не им, а… Распутину».

Из воспоминаний Татьяны Боткиной: «Григорий Распутин не нравился отцу. Он понимал всю опасность такой персоны для России. Папа видел Распутина всего два раза. Первый раз на ходу, в тот момент, когда «Божий человек» уходил из дворца. Другой раз в классной комнате Царевича. Отец остался на несколько минут, чтобы понаблюдать за ним поближе. Распутин произвел на него впечатление мужика, который довольно фальшиво пытался играть роль «старца». Папа поддерживал мнение о Распутине Петра Аркадьевича Столыпина: «Он бормотал что-то таинственное и непонятное из Евангелия, делал страшные движения руками, и у меня возникло неописуемое отвращение к сидящему передо мной паразиту».

Болезни царицы и маленького Алексея и сильные переживания за своих пациентов неблагоприятно сказывались на здоровье самого Евгения Сергеевича. Каждый вечер, оставаясь наедине с собой, чтобы хоть как-то успокоиться, доктор принимал горячую ванну. Стоило ему погрузиться в воду, Боткин засыпал. Просыпался через несколько часов уже в остывшей воде и, смертельно уставший, отправлялся в кровать.

Из записей брата Евгения Боткина Александра: «Во время приема император сказал: «Ваш брат для меня больше, чем просто друг потому, что он так беспокоится обо всем, что связано со мной и переживает вместе с нами все наши болезни».

1914 год. Первая мировая оставила незаживающий рубец на сердце доктора. Из двух старших сыновей с передовой вернулся только один. Из воспоминаний Петра Боткина: «Мой брат навестил меня с двумя своими сыновьями. «Они сегодня оба уходят на фронт», — сказал мне просто Евгений, как если бы сказал — «Они идут в оперу». Я не мог смотреть ему в лицо, потому что боялся прочесть в его глазах то, что он так тщательно скрывал».

3 декабря 1914 года хорунжий лейб-гвардии казачьего полка, сын доктора Дмитрий Боткин погиб, прикрывая товарищей своим телом. Из письма Евгения Боткина брату Петру: «Если тебе было трудно написать мне после моего огромного несчастья, то ты можешь представить себе мое страдание, когда я прикасаюсь к этой открытой ране. Год назад я потерял своего сына и за время этих 365 дней я видел и говорил с сотнями, тысячами людей, я лечил, вел такую же жизнь, как они, но все время, что я бодрствовал, меня не покидало чувство большого внутреннего горя. Эта боль становится особенно сильной, когда я вынужден рассказывать о смерти моего ребенка или когда кто-то или что-то напоминает мне о разных случаях из его жизни».

1918 год станет последним годом жизни Евгения Боткина. В письмах, адресованных брату Петру, он будет сравнивать себя и членов царской семьи с затравленными собаками, которым только и остается, что ждать неведомой им участи. Бессонные ночи, борьба с тифом, корью и гемофилией у цесаревича, волнения в Петрограде, отречение Николая II от престола, вынужденная ссылка в Тобольск. Как ни странно, но дети — Глеб и Татьяна — еще навестят его в Тобольске. А потом будет Екатеринбург, который для царской семьи и для их врача Боткина окажется последним городом их жизни.

Известны воспоминания: «… после февральской революции и ареста царской семьи Временное правительство, а позже большевики предложили доктору оставить царскую семью и выбрать себе место в одной из московских клиник. Не раздумывая ни минуты, Боткин ответил: «Я дал Царю честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Как могу я это совместить со своей совестью? Я остаюсь с Царем, господа».

Из воспоминаний дочери доктора Татьяны Боткиной: «Забрезжил день… Я увидела тарантасы — большие безрессорные кареты, запряженные лошадьми. Слуги грузили багаж. Папа вышел во двор первым. Около пяти часов появились Их Величества, великие Княжны, свита и слуги. Каждый садился в тарантас… Процессия медленно тронулась». Это было последнее путешествие царской семьи и их приближенных.

В памяти Татьяны Евгеньевны Боткиной снова и снова будет повторяться тот день в родовом гнезде Боткиных, когда папа внимательно рассматривал портреты предков. На стене, среди портретов он увидел икону Божьей матери и пошутил: «Я так и знал, что в нашем роду числятся святые».

Из статьи Ю. Бекичева «Я остаюсь с Царём», журнал «Интервью», март-апрель 2014 г., с. 124-132.