Павлу Петровичу, сыну Екатерины II, было семь лет, когда его мать взошла на престол. Когда она умерла, ему было 42 года. Между сыном и матерью существовало отчуждение. Павел жил в Гатчине (отдаленном пригороде Петербурга) и в государственных делах участия не принимал. Павел преклонялся перед прусскими порядками. Его кумиром стал Фридрих II, при котором Пруссия выдвинулась в число великих держав.

Он подражал ему в одежде, походке, посадке на лошади. Гатчина превратилась как бы в маленький прусский городок — полосатые бело-черные шлагбаумы, казармы, конюшни — все точь-в-точь, как в Пруссии. Немногочисленный гарнизон Гатчины был одет в прусскую форму и обучался по прусскому образцу. Павел разбил свои войска на небольшие отряды и каждому присвоил наименование гвардейских полков: Семеновский, Преображенский, Измайловский.

Важно отметить, что в это время сохранял силу Устав о престолонаследии Петра Великого от 5 февраля 1722 г. Этот устав отменял обычай первородства, по которому наследовал престол обязательно старший сын государя. Петр узаконил право монарха назначить своим преемником кого угодно по его «благоусмотрению» и даже изменить принятое решение, если уже названный им наследник не оправдывает надежд.

Портрет Павла I, худ. С. Щукин

Портрет Павла I, худ. С. Щукин

Выждав несколько лет, пока Александр взрослел, Екатерина в 1791 г. поделилась с близкими ей людьми своим намерением отстранить Павла от наследования престола в пользу его сына, а вскоре после женитьбы Александра, весной 1794 г., официально уведомила об этом намерении Сенат. Екатерина мотивировала свое намерение ссылкой на вспыльчивый нрав и недобрые инстинкты Павла.

Между тем Екатерина, уверенная в согласии Александра занять престол вместо отца, готовилась обнародовать соответствующий манифест. Манифест был согласован с крупнейшими сановниками империи — вице-канцлером Безбородко А.А., фельдмаршалами Румянцевым П.А. и Суворовым А.В., митрополитом Гавриилом. Всенародно объявить манифест предполагалось в Екатеринин день, 24 ноября 1796 г., или 1 января 1797 г. Время шло. До Екатеринина дня оставались уже считанные недели, когда все разом перевернулось.

Строевые учения русской армии при Павле I, худ. Г. Шварц

Строевые учения русской армии при Павле I, худ. Г. Шварц

5 ноября Екатерина Великая была поражена апоплексическим ударом, как называли тогда инсульт. Павел был вызван из Гатчины. Когда уже в девятом часу вечера он прибыл в Зимний, Александр и Константин встретили его там одетыми по гатчинской форме. Екатерина II боролась со смертью до следующего вечера. Она была еще жива, когда Павел распорядился опечатать ее бумаги. Безбородко выдал ему тайну хранения манифеста о престолонаследии Александра, и Павел швырнул манифест в камин.

Екатерина скончалась в 21 час. 45 мин. 6 ноября. Через час уже был прочитан в придворной церкви манифест об ее кончине и о вступлении на престол Павла I, а затем без промедления началась присяга. Павел Петрович возвысился на российский престол, где теперь он повелевал всем. В положении же Александра Павловича изменилось немногое.

Юридически он стал ближе к трону как цесаревич, наследник, но фактически дальше. Дело даже не в том, что Павел был сравнительно молод (42 года), здоров и мог царствовать долго, а в том, что Александр, хотя и освободился от риска балансировать между дворами отца и бабки, попал под дамоклов меч любой опалы от непредсказуемого и теперь всемогущего Павла.

Император Александр I в 1802 г., с портрета Вуаля

Император Александр I в 1802 г., с портрета Вуаля

Самой неприятной, пагубной для окружающих чертой характера нового государя была крайняя вспыльчивость, даже взбалмошность, вследствие которой он мгновенно переходил от доброго смеха к бешеному гневу, от рыцарски благородных жестов к садистскому издевательству. Именно спонтанность, непредсказуемость поведения Павла I, при всей обходительности его сына Александра, не всегда позволяла избегать последнему грозного родительского гнева.

В первое время, на радостях по случаю воцарения, Павел очень благоволил к сыновьям, особенно — к старшему. Александр был назначен петербургским военным губернатором и шефом одного из двух самых привилегированных полков русской гвардии — Семеновского (шефом другого полка, Преображенского, был сам царь).

Парадный портрет императора Александра I, худ. В.Л. Боровиковский

Парадный портрет императора Александра I, худ. В.Л. Боровиковский

На десятый день нового царствования Павел взял с собой Александра для участия в деле, которое вызвало резонанс в европейских странах. Царь и наследник-цесаревич собственными персонами прибыли в Мраморный дворец, спустились в нижний этаж, где содержался тогда под стражей взятый в плен два года назад Суворовым А.В. национальный герой Польши Тадеуш Костюшко. «Вы свободны! — заявил ему Павел. — Я сам желал принести вам эту утешительную весть». Костюшко растроганно благодарил. Но еще больше был тронут этой сценой цесаревич Александр. Он несколько раз обнял Костюшко и прослезился. Столь эффектный акт милосердия сблизил Александра с отцом.

Однако Павел I даже старшего сына, наследника, не принимал всерьез: строго спрашивая с цесаревича за служебные мелочи, больше трех лет не допускал его к государственным делам. Между тем государственная деятельность самого императора была поистине кипучей.

Менее чем за 4,5 года царствования он успел издать 2179 законодательных актов, т. е. в среднем до 42 в месяц, тогда как Петр Великий издавал их меньше 8 в месяц, Екатерина Великая — 12. Правда, многие указы Павла относились к мелочам («запретить ношение очков», тоже — «круглых шляп», «никому не иметь бакенбард» и т. п.), но немало среди них было и серьезных, а главное, полезных для России.

Павел давно презирал узаконенный Екатериной порядок записи дворянских детей на военную службу (предпочтительно в гвардию) буквально со дня рождения, дабы к совершеннолетию записавшегося отрока поспевал уже «приличный» чин. На второй день по воцарении он объявил смотр всех записанных в гвардию, после чего номинально числившиеся там младенцы и недоросли были «за неявкою уволены». Только в лейб-гвардии Преображенском полку таковых оказалось несколько тысяч.

Радикальнее любого из своих предшественников Павел затронул святая святых — крепостное право. 5 апреля 1797 г., в день своей коронации, он издал ставший историческим указ о трехдневной барщине. Для Великороссии, где барщина местами была тогда почти ежедневной, это означало смягчение помещичьего гнета. Но русские помещики дружно начали саботировать указ, а на Украине, где барщина ранее была двухдневной, напротив, его радостно приняли к исполнению.Другой указ Павла (18 декабря 1797 г.), освободивший крестьян от недоимок в подушном сборе в 7 млн. руб., вызвал недовольство всех помещиков, которые не спешили его исполнять.

Впрочем, одновременно с полезными, даже передовыми нововведениями Павел затеял военную реформу, которая отбрасывала русскую армию почти на полвека назад, к временам Семилетней войны. Подобно своему отцу, Петру III, он считал идеальной военную систему Фридриха Великого. Догматически ориентируясь на нее, Павел уже 29 ноября 1796 г. обнародовал новые армейские уставы, которые во всем — от вооружений и тактики до одежды и прически (т. е. париков с пропитанными салом, смоченными квасом и напудренными буклями и косами) — копировали прусские образцы. Главное, солдат по этим уставам готовили не столько к войне, сколько к параду.

Муштра и палочная дисциплина, основанная на принципе «двух забей — третьего выучи», душила в них воинскую инициативу, что вполне устраивало Павла с его воззрением: «Солдат есть механизм, артикулом предусмотренный». Новаторские традиции Румянцева П.А. и Суворова А.В., которые умели преодолеть косность феодального мышления и поощряли солдатскую инициативу («Каждый воин должен понимать свой маневр!»), изживались. Румянцев, Суворов и соратники их, естественно, переучиваться на прусский лад не хотели. «Русские прусских всегда бивали, что ж тут перенять!» — возмущался Суворов.

Именно военная (хотя и пассивная) оппозиция озлобила Павла и подтолкнула его к репрессиям, которые стали важной сферой его внутренней политики. Начал он с милосердия: освободил всех взятых в Тайную экспедицию (политический розыск), амнистировал Радищева А.Н. и Новикова Н.И.

Затем обрушился на всех недовольных и просто казавшихся ему таковыми. В результате с 1 января 1797 г. по 11 марта 1801 г. через Тайную экспедицию прошло 721 дело, в среднем 180 в год, т. е. в семь раз больше, чем при Екатерине (862 дела за 35 лет), причем большей частью репрессии Павла касались дворян. При Павле была введена строжайшая цензура печати, закрыты частные типографии и запрещен ввоз иностранных книг.

Дворяне, привыкшие к «вольностям» Екатерины, восприняли павловские репрессии как надругательство над «благородным сословием», тем более что Павел однажды прямо сказал: «Дворянин в России — лишь тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю». В противоположность Екатерине, желавшей, чтобы дворянство «чувствовало свою силу», Павел заставлял дворян чувствовать над собой силу монарха. Как-то он, по рассказу Львова А.Ф. (автора российского гимна «Боже царя храни»), выслушал ссылку вельможного юриста на закон и крикнул, ударив себя в грудь: «Здесь ваш закон!».

Он мог не просто наказать, но и унизить любого дворянина — в особенности, конечно же, из «екатерининских орлов». Одновременно с похоронами Екатерины он устроил торжественное перезахоронение рядом с ней Петра III, повелев, чтобы гроб Петра несли первым и чтобы за его гробом шел генерал-адмирал Алексей Орлов, граф Чесменский, — младший из братьев Орловых, которые возвели Екатерину на престол через труп ее мужа (старший брат — Григорий — умер в 1783 г.).

Недовольных его военной реформой Павел изгонял, невзирая на их чины и заслуги. Он уволил 7 фельдмаршалов (включая Румянцева и Суворова), 333 генерала и 2260 офицеров, иных — в оскорбительной форме. Будущий фельдмаршал, а в то время гвардии прапорщик Дибич И.И. (отец которого был адъютантом самого Фридриха Великого) удостоился такого приказа: «Сего безобразного карлу уволить немедля за физиономию, наводящую уныние на всю гвардию». Знамена, прославленные в битвах с турками, Аракчеев с ведома Павла называл «екатерининскими юбками».

Все это не могло не раздражать дворян. Но больше всего восстановил их против Павла царский указ от 3 января 1797 г., по которому «благородное сословие» лишалось такой привилегии (дарованной ему в 1785 г. Екатериной), как свобода от телесных наказаний. Дворянская Россия была буквально потрясена, узнав, что в Петербурге штабс-капитан Кирпичников прогнан сквозь строй, получив 1000 палок, а на Дону два брата, два гвардейских полковника Евграф и Петр Грузиновы забиты насмерть кнутами…

Но, взяв на себя роль законченного автократа, Павел I все же опирался именно на дворянство, желая лишь пригнуть и сплотить его вокруг себя. Ради этого он раздарил своим приближенным 600 тыс. государственных крестьян, а 28 апреля 1798 г. исключил из военной службы всех офицеров-недворян и повелел впредь не представлять лиц недворянского происхождения даже к младшему офицерскому чину.

Что касается внешней политики, то здесь, по крайней мере, до конца 1799 г. Павел фактически продолжал линию Екатерины — непримиримого врага Французской республики. За несколько дней до смерти Екатерина подписала рескрипт о назначении Суворова А.В. командующим 60-тысячной армией, которая должна была в декабре 1796 г. идти на помощь Австрии против Бонапарта. Павел решил с этим походом повременить, ибо донельзя был озабочен внутренними делами и, в частности, собирался реформировать армию.

Готовясь к войне с «неистовой республикой», Павел заботливо собирал под свое крыло зубров ее эмиграции. Он принял на русскую службу и расквартировал в Подолии отряд принца Л. Конде, а самого принца, его сына — герцога Бурбонского и внука — герцога Энгиенского приютил с почестями в Петербурге. Герцогу В.Ф. Брольо Павел присвоил звание российского фельдмаршала. В декабре 1797 г. он пригласил к себе и самого Людовика XVIII , который вместе со своим двором был роскошно поселен в Митавском замке на русскую пенсию в 200 тыс. рублей и награжден высшим российским орденом — св. Андрея Первозванного.

Осенью 1798 г. Россия в составе 2-й антифранцузской коалиции начала военные действия. В Австрию был направлен вспомогательный корпус генерала Розенберга А.Г., в Швейцарию — еще один корпус генерала Римского-Корсакова A.M., в Средиземное море, на помощь Г. Нельсону, — эскадра адмирала Ушакова Ф.Ф. Наконец, 4 февраля 1799 г. Павел вызвал из кончанской ссылки Суворова А.В. и отправил его с 30-тысячной армией помогать австрийцам в Италию. «Иди спасать царей!» — напутствовал император фельдмаршала. И добавил самое главное: «Веди войну по-своему, как умеешь!»

Цесаревич Александр Павлович приветствовал «первые шаги» отца, включая и военную реформу, но был шокирован «последующими событиями», т. е. репрессиями против дворян, начиная с указа 3 января 1797 г. Хотя с 24 ноября 1796 г. Александр являлся петербургским военным губернатором, его обязанности походили на унтер-офицерские. Цесаревич — обычно в сопровождении Аракчеева и старших офицеров — занимался даже проверкой будочников: на постах ли они и в трезвом ли виде?

Надо отметить, что Павел еще 5 апреля 1797 г. отменил закон Петра Великого о престолонаследии и восстановил принцип первородства, сохранившийся с тех пор до 1917 г. Таким образом, Александр как старший сын императора получил законодательные гарантии своих прав на престол. Павел тогда шел на это, хотя и не питал к Александру (как, впрочем, и к Константину Павловичу, внешне очень похожему на отца) теплых отцовских чувств.

Лояльность Александра к гатчинским порядкам, его «экзерцирмейстерство», в принципе, устраивали Павла. Но когда Александр проявил интерес к большой политике, Павел насторожился. В том, что наследник не советуется с ним, молчит, а с другими (включая тех, кто Павлу не нравился) шепчется, собеседует, император усмотрел небрежение к себе, возможность какой-то интриги или даже оппозиции. Он не знал, что Александр просто боится навлечь на себя его гнев непрошеным советом. Время шло, и чем подозрительнее становился отец, тем осторожнее вел себя сын, лишь усиливая своей осторожностью подозрения отца.

С февраля 1801 г. Павел определенно склонялся к мысли заменить сына в качестве престолонаследника племянником жены — Евгением Вюртембергским. В планы Павла входило женить Евгения на своей дочери Екатерине, усыновить его и назначить своим наследником. В феврале 1801 г. над головой Александра завис, по его собственному выражению, «отцовский топор». В такой обстановке Александр согласился на участие в заговоре против отца.

Недовольны были Павлом в 40-миллионной России главным образом дворянские верхи, примерно 200 тыс. человек из тех, «кому на Руси жить хорошо», т. е. военные и гражданские чиновники с VIII класса Табели о рангах и выше плюс не служащие землевладельцы, т. е. 0,5 % населения страны. Для них Павел был нетерпим не только и даже не столько потому, что он непредсказуемо, под горячую руку, мог разжаловать, унизить, предать суду или бросить в тюрьму без суда любого из них, отчего они и жили тогда, «как во время холеры, прожили день — и слава богу». В конце концов для многих из них царь часто менял гнев на милость. Но почти все они отвергали самый курс политики Павла — и внутренней, и внешней.

Народные массы, скорее, как подметил наблюдательный прусский журналист А. Коцебу, «имели повод благословлять императора» за частичные послабления, вроде указа о трехдневной барщине, чем проявлять недовольство. Правда, крепостники старались блокировать царские подаяния крестьянам, но крестьяне это как раз понимали и в худшем случае упрекали царя лишь за то, что он не может их защитить от помещиков.

Во внешней политике дворян категорически не устраивал разрыв с Англией и особенно курс Павла на союз с Францией. Англия была для русских помещиков самым важным рынком сбыта их продукции, т. е. сельскохозяйственной, основной в России: она поглощала 37 % всего русского экспорта.

«Я не говорю и не хочу спорить ни о правах, ни о принципах различных образов правления, принятых каждой страной… Я готов вас выслушать и говорить с вами», — так написал император Павел I гражданину Бонапарту 18 декабря 1800 г. Вслед за этим письмом, в январе 1801 г., среди глубокой зимы Павел выдворил из пределов России Людовика XVIII, отняв у него, естественно, пенсию в 200 тыс. рублей. Эти факты сами по себе, не говоря уже о совместных шагах Павла и Наполеона к союзу между Россией и Францией, усугубили начавшийся ранее внутрироссийский конфликт между императором и дворянством. Поставив государственные интересы России выше принципов легитимизма, Павел тем самым скомпрометировал себя в глазах дворянской оппозиции как вероотступник, тиран и безумец.

Заговор против Павла возглавили люди, которым царь, при всей его подозрительности, вполне доверял. Инициатором и вдохновителем заговора стал 29-летний вице-канцлер империи Никита Петрович Панин — сын генерал-аншефа Панина П.И., усмирителя Пугачева, и племянник канцлера Панина Н.И., который в 1760-1773 гг. был воспитателем цесаревича Павла. После того как в ноябре 1800 г. Панин из-за своего англофильства подвергся опале, возглавил заговорщиков генерал от кавалерии граф Петр Алексеевич фон-дер Пален — с 28 июля 1798 г. петербургский военный губернатор.

В центральное ядро заговора входили также генерал-лейтенант барон Беннигсен Л.Л., бывший фаворит Екатерины светлейший князь Платон Зубов с братьями графами Валерианом и Николаем, около 60 человек — командиров самых привилегированных гвардейских частей. Прямое отношение к заговору имел и английский посол в Петербурге лорд Ч. Уитворт, который, вероятно, субсидировал заговорщиков.

Что касается Александра Павловича, то весь заговор был затеян, собственно, в его пользу и с расчетом на его согласие. Панин и Пален сошлись на том, что в случае удачи заговора Павел будет отстранен от престола (если его не убьют), а цесаревич Александр подпишет конституцию, согласно которой император должен частично поделиться властью с выборным Сенатом, т. е. с дворянской олигархией.

Александр требовал от заговорщиков, что они не станут покушаться на жизнь его отца. Цесаревич полагал, что император должен отречься от престола, получить в свое распоряжение любимый им Михайловский замок и жить в нем как частное лицо, наслаждаясь комфортом и покоем. Александр знал и о том, как заговорщики планировали арестовать и низложить императора. Он даже скорректировал их план за два дня до цареубийства.

Дело в том, что утром 9 марта Пален имел разговор с императором, едва не стоивший руководителю заговора головы. Павел, до которого дошли слухи о готовящемся заговоре, объявил об этом Палену, правда последнему удалось успокоить государя, но теперь каждый час промедления стал грозить заговорщикам гибелью.

Александр не поддался панике. Он предложил Палену отсрочить переворот до 11 марта и веско аргументировал свое предложение. Именно 11 марта караул в Михайловском замке должен был нести лейб-гвардии Семеновский полк, шефом которого являлся Александр и в котором он знал поименно даже всех унтер-офицеров. Дежурным внутри замка был 3-й батальон семеновцев, особенно любимый наследником. Начальником караула Александр назначил вне очереди преданного ему поручика Полторацкого К.М. Наконец, и дежурным генерал-адъютантом в Михайловском замке 11 марта был «свой» — Уваров Ф.П. Пален согласился с аргументами цесаревича.

Около полуночи 11 марта 1801 г. главные силы заговорщиков двумя отрядами — один во главе с Паленом, другой — с Беннигсеном — вошли в замок с разных его концов. Первыми ворвались в спальню императора, ранив при этом двух его слуг, Беннигсен, Платон и Николай Зубовы и сопровождавшие их офицеры. Павел, услышав шум, спрятался возле своей кровати за ширмами, но был извлечен оттуда. Беннигсен и Платон Зубов с обнаженными шпагами в руках требовали от него отречения, причем Зубов протянул ему на подпись уже заготовленный акт, но Павел, бледный, в одной рубашке, повторял: «Нет, нет, я не подпишу».

Павел оттолкнул Платона Зубова, после чего другой Зубов, Николай (зять Суворова А.В.), ударил императора золотой табакеркой в висок. Павел устоял на ногах, но другие заговорщики — три полковника: Яшвиль В.М., Вяземский И.Г., Татаринов И.М., штабс-капитаны Скарятин Я.Ф., Бологовский Д.Н и другие офицеры — набросились на него. «Его повалили на пол, били, топтали ногами, шпажным эфесом проломили ему голову и, наконец, задавили шарфом Скарятина», — так рассказывал об этом со слов очевидцев декабрист генерал Фонвизин М.А. Все было кончено в начале первого часа ночи. Осталось только объявить народу, что «государь император скончался от апоплексического удара».

По словам Беннигсена Александр Павлович, узнав, что император мертв, долго «предавался отчаянию, довольно натуральному, но неуместному». Пален и Беннигсен убеждали его в том, что они «не желали» цареубийства, но «не имели сил» остановить стихийный порыв пьяных офицеров, и что теперь надо быть мужественным и думать о благе отечества…

Взяв себя в руки, Александр, по совету Палена, прежде всего показался перед караулом Семеновского полка и объявил: «Батюшка скончался апоплексическим ударом, все при мне будет, как при бабушке». Семеновцы закричали «ура». В 2 часа пополуночи Александр отбыл в Зимний дворец, куда уже был вызван Дмитрий Прокофьевич Трощинский — сенатор, статс-секретарь Екатерины Великой, сочинитель манифеста о восшествии на престол Павла I, уволенный последним от службы в октябре 1800 г. Увидев Трощинского, Александр бросился к нему на шею с возгласом: «Будь моим руководителем!» — и поручил ему написать манифест о своем восшествии на престол.

С утра 12 марта весть о смерти Павла распространилась по Петербургу и вызвала буквально взрыв радости. Весь день на улицах столицы царило праздничное ликование: «Друг друга поздравляли и обнимали, как будто Россия была угрожаема нашествием варваров и освободилась», — свидетельствовал один очевидец. «Никогда, — вторит ему другой, — столько стихотворений не было написано ни на какого царя восшествие, как на 12 марта. Но всех превзошёл грандиозностью пожеланий новому самодержцу Дмитриев И.И., написавший:
Всходи, о новое светило!
И благостью в веках сияй!

Радость в Петербурге, а затем и по всей России была бурной, искренней, но современники (такие разные, как декабрист Фонвизин М.А. и аракчеевец А. Коцебу) подчеркивали, что ликовало только дворянство, прочие же сословия приняли весть о смене царствования «довольно равнодушно». Для народных масс Павел был скорее лучшим, а не худшим царем, чем его предшественники. Поэтому в «низах» толки о его смерти не имели ничего общего с дворянскими восторгами.

Итак, 12 марта 1801 г. цесаревич Александр Павлович стал цесарем. Идея Панина Н.П. и Палена П.А. ограничить власть самодержца дворянско-олигархической конституцией не удалась, хотя Пален и Платон Зубов попытались осуществить её в первые же минуты нового царствования. Посвященный в их намерения генерал Талызин П.А. убедил царя «ни под каким видом не давать на то согласия, обещая ему, что гвардия, на которую Талызин имел большое влияние, сохранит верность Александру и поддержит его. Александр последовал внушениям Талызина». Так свидетельствует Фонвизин М.А. со слов близкого к Талызину графа Толстого П.А.

Заняв трон величайшей в мире империи, отвергнув конституционное ограничение своей власти, ощущая вокруг себя преклонение и обожание, Александр I мог бы считать, что все его надежды, все грезы его тщеславия удовлетворены сполна. Но всю радость от этого отравляла ему неизлечимая рана совести, жуткая доля сознавать, что после двух сыноубийц (Ивана Грозного и Петра Великого) и мужеубийцы Екатерины Великой на российском троне оказался именно в его лице еще и отцеубийца. Шок, который он претерпел в ту минуту, когда мать поздравила его с воцарением (упал в обморок) возле тела отца, сказался на всем его существе. Один из лучших биографов Александра великий князь Николай Михайлович пришел к заключению, что совесть заговорила в Александре сразу после цареубийства «и не умолкла до гроба».

Статья написана по материалам книги Троицкий Н.А. «Александр I и Наполеон», М., «Высшая школа», 1994 г., с. 57-77.