С балеринами во рву

Завтра, 23 июня 1941 года, я, первокурсница ВГИКа, сдаю последний экзамен — историю зарубежного искусства. 22-го утром еду на троллейбусе № 5 в Музей изобразительных искусств, чтобы ещё раз пройтись по его залам. На улице Герцена в полупустой троллейбус вскакивает молодой человек и кричит: «Слышали?! Война!» Ужасно, но экзамен пока важнее. Он сдан, и окончен первый курс.

У входа во ВГИК появилось большое объявление: призывают всех комсомольцев 25-го явиться в райком комсомола. В райкоме же говорят, что все, кто хочет помочь Родине, завтра должны прийти к 8 часам утра, взяв с собой смену белья, кружку, ложку, еды на одни сутки и предупредив родственников, чтобы не беспокоились, писать к ним запрещено. Куда и зачем поедем, не говорят, но ясно, что будем выполнять важное задание для обороны страны. Я патриотка, я хочу помочь своей Родине.

Утром 26-го нас сажают в автобусы. Их много — двадцать или больше. И нас тоже много. Но рядом я не вижу никого из знакомых вгиковцев. Случайно попадаю в автобус с группой учащихся балетной школы Большого театра. Мы едем долго. Несколько часов по Минскому шоссе, затем немного по просёлочной дороге до деревни. Здесь нас высаживают. Оказалось, что сюда приехало только три автобуса. Остальные — куда-то в другие места. Нас переписывают, создают два отряда, назначают командиров. Руководит всем офицер, уже немолодой, симпатичный. Нас расселяют по крестьянским избам по нескольку человек. Через час все должны собраться у правления колхоза.

Здесь нам объявляют, что мы будем создавать важное оборонное сооружение — противотанковый ров. Нас ведут на место строительства. Это совсем близко от деревни. Контуры рва уже намечены. Ширина его больше длины самого большого танка, то есть метра четыре-пять, и глубина должна быть более четырёх метров. Любой немецкий танк ухнет в ров и найдёт свою гибель. На метр-полтора ров уже выкопан, видимо, землечерпалкой. Нам объясняют, что слева в нескольких километрах — город и железнодорожная станция, от неё начинается ров, а справа, в двух километрах от нас, проходит шоссейная дорога, но ров уходит за неё ещё намного дальше. Там будут работать другие отряды. И мы создадим непреодолимую преграду для вражеских танков, если вдруг они дойдут до этих мест, что маловероятно. Еду мы должны готовить сами, хлеб будут привозить. Нам выдают какое-то количество крупы (пшено и гречка), мясные консервы и что-то ещё. Это на несколько дней, потом подвезут ещё.

Мы работаем с раннего утра до позднего вечера с перерывом на обед, копаем лопатами и выбрасываем землю наверх. Но это можно было делать первое время, пока не углубились настолько, что добросить до края рва уже не хватает сил, и земля сыплется обратно на голову. Тогда привезли носилки, сделали в нескольких местах боковые сходы. Одни наполняли носилки, другие поднимались с ними наверх.

Никакого трудового подъёма не было. Молча, сосредоточенно вгрызались в землю до полного изнеможения. В основном в отряде были девушки. В Москве собирались наспех, не зная, куда и зачем мы едем (это была государственная тайна), не все взяли с собой запасную пару обуви, многие были в босоножках. А через несколько дней в результате нашего упорного труда на почве показалась вода, и чем глубже мы копали, тем больше она прибывала. Большинство работало босыми, благо погода была тёплая.

В некоторых избах хозяйки готовили еду для своих постояльцев и сами питались вместе с ними. Другие, не имея ни сил, ни времени на готовку, ели хлеб и консервы. Хлеб привозили нерегулярно, бывало день-другой оставались без хлеба. Многие болели. После работы прежде всего интересовались сводками с фронтов. Не у всех колхозников было радио. Уже знали, где можно получить информацию, и сразу шли туда. Наши войска отступали с тяжёлыми боями на всех направлениях, фронт продвигался в глубь страны. На вопрос, какой ближайший город к их деревне, хозяйка ответила: «Дорогобуж». Другая женщина на тот же вопрос ответила: «Гжатск». Видимо, мы были где-то между этими далеко отстоящими друг от друга городами смоленского направления.

Однажды утром раздались взрывы, затем широкой полосой взметнулось на горизонте зарево пожара и поднялись клубы чёрного дыма. Немцы разбомбили железную дорогу. Станцию забросали зажигалками, отчего возникли многочисленные пожары. Самолёты пролетали над нами достаточно часто. Вначале мы не умели отличать по звуку мотора своих от вражеских, да и не предполагали, что они могут летать над нашими головами, пока однажды в яркий солнечный день внезапно появившийся самолёт, спустившись довольно низко, пролетел вдоль нашего рва и дал пулемётную очередь. Это было так неожиданно, и мы были ещё совсем неопытные, и потому никто даже не присел: стояли, разинув рты, и смотрели на самолёт. Пули легли по краю насыпи и никого не задели. Видимо лётчик не старался поразить цель, а хотел просто попугать.

Вечером младший лейтенант инструктировал нас, как надо вести себя в подобной ситуации: лечь и прижаться к земле. В нашем варианте надо было лечь в воду, а сменной одежды у нас не было. И были мы полуголодные и измученные непосильным, непривычным трудом, который представлялся совсем безрезультатным, судя потому, как продвигалось строительство рва.

В один из дней два бомбардировщика сбросили бомбы над участком рва, который тянулся по другую сторону шоссе. Там были и убитые, и раненые. После этого поступило распоряжение работать в ночное время, а днём отдыхать. Ночи были светлые — июль, но вода под ногами становилась холодной и была уже выше щиколотки. Все без исключения были больны.

Отсутствие связи с внешним миром, невозможность бросить всё и уехать, ибо транспорта никакого, где мы находимся — неизвестно, клеймо дезертира и возможное наказание — всё это приводило к состоянию обречённости и безнадёжности. Настроение было подавленное, и усугублялось оно полным одиночеством. Кругом все чужие, и никому до меня нет дела. Вгиковцы были в других отрядах, видимо, где-то на этом же направлении. Юрий Нагибин позднее вспоминал, как он строил противотанковый ров на смоленском направлении, а он был на курс старше меня. Но тогда о том, где оказались мои друзья, я не знала.

Особенно невыносимо стало после того, как очередной немецкий самолёт сбросил листовки, в которых в бездарной и пошлой форме содержался тот здравый смысл, который поселился уже в наших головах и от сознания которого работа наша становилась ещё более мучительной. Содержание было таково:

Милые дамочки,
Не копайте вы эти ямочки.
Всё равно наши танкочки
Перепрыгнут ваши ямочки.

Вот так! Однажды я проснулась от непонятного гула, доносившегося откуда-то очень издалека. Он не прекращался ни днем, ни ночью и становился всё громче. Утром появился пожилой офицер, который привёз нас сюда. От него узнали, что это идёт бой под Смоленском, и он объявил день отдыха. Это приятное и желанное распоряжение поселило, однако, в сердце тревогу. Мы научились отличать по звуку немецкие самолёты от наших. Но наших слышно не было, только немецкие большими группами пролетали над нами в сторону Москвы и потом возвращались обратно. Мы знали из сообщений по радио, что ни один вражеский самолёт не прорвался к Москве. Наша оборона была надёжной. Взрывы бомб раздавались то справа в городе, то слева вдоль шоссе.

На следующий день велено было всем собраться у правления колхоза. Добрый, симпатичный пожилой человек в военной форме (чина его я не помню, но запомнилось растерянное, страдальческое выражение его лица) долго не мог начать говорить. Наконец он собрался с силами и сказал примерно следующее: «Ребята, обстановка на фронте резко осложнилась. Наши сражаются за Смоленск, немецкие войска могут оказаться здесь. Вы должны срочно отсюда уйти.

Транспорта у нас нет, организованно увести вас нет возможности». На деле это звучало как «спасайся, кто может!». Нам предложили разбиться на небольшие группы по 6-8 человек и идти в сторону Москвы, но не по шоссе, а вдоль него лесами, стараться не привлекать внимания и не задерживаться. В моей группе было шесть человек: два мальчика и девочка из балетной школы и ещё две незнакомые мне девушки, но их я не помню. Раздали остатки продуктов. Кому-то досталась пшённая крупа, кому-то пачка сахара, очень немногим — консервы.

Наши нерасторопные балетные мальчики всё прозевали: им не досталось ничего. Но «нет худа без добра». Когда все уже разошлись и они тоже, видимо расстроенные неудачей, собирались уйти, кто-то из военных окликнул их и протянул им ведро с остатками топлёного масла на дне. Масла было более килограмма.

Вначале мы, дураки, недоумевали, что нам с ним делать и стоит ли тащить с собой тяжёлое ведро. Но всё же взяли его с собой, и оно-то нас и выручило. Два или три дня мы шли пешком до Можайска. Один раз какая-то сердобольная старушка дала нам по стакану молока, когда мы проходили через деревню. Со стороны мы выглядели ужасно: давно не мытые, неопрятно одетые, мы не шли, а тащились молча с понурыми головами. У одного из мальчиков нарывал палец на ноге, и он не мог надеть ботинок; нога его была обёрнута в чью-то некогда белую, а теперь серо-бурую панаму с полями и замотана верёвкой. У меня была повязка на руке: тоже нарывал палец. Вид был жалкий. Мы шли, шли и шли.

Над нами постоянно летали немецкие самолёты, то близко, то совсем далеко рвались бомбы и раздавались пулемётные очереди. Но нас Бог миловал. Питание у нас благодаря маслу было калорийным. Каждый брал на ладонь немного масла, клал в него молодые сосновые или еловые иголочки, получалось вполне съедобное блюдо. Была пора земляники, её было много, но задерживаться мы не могли. Совершенно не помню, как мы ночевали. Видимо, так уставали, что просто валились с ног. К счастью, ночи были тёплые. Несколько раз мы выходили на шоссе в надежде остановить проезжающие машины, но безуспешно. Нам объяснили, что есть строгий приказ, запрещающий брать попутчиков, за нарушение грозило наказание. Боялись шпионов. Наконец мы пришли в Можайск.

Самого важного для нас случая — совершенно не помню! Как нам удалось кого-то разжалобить и, несмотря на запреты, оказаться в кузове грузовика? Какому преступному нарушителю правил сказать за это спасибо? Но благодаря ему до Москвы нас подвезли. Большую часть пути мы лежали, накрытые брезентом, в страхе, что может быть проверка. Двадцатого июля я оказалась дома.

Вся эта бессмысленная эпопея длилась всего 24 дня, а тогда казалось, да и сейчас кажется, что продолжалось это невероятно долго. Это — всего лишь один из крошечных, совсем незначительных эпизодов военного времени, нигде не упоминаемых. Для меня он закончился счастливо. Но ведь вернулись домой не все, и, наверное, у многих поломались судьбы, многие приобрели хронические болезни. Думаю, не все ученики балетной школы могли окончить ее.

Годы спустя мне довелось услышать от одной москвички, как она была на том же строительстве противотанкового рва под Вязьмой. Когда немцы наступали и все «копатели» ушли, она лежала в деревне с высокой температурой, идти не могла. Ей пришлось пережить тяжёлые годы плена, депортацию в Германию.

Дома мой вид и моё шоковое состояние привели в ужас родителей. На следующий день после возвращения я слышала, как отец кому-то говорил по телефону: «Мне надо срочно увезти дочь из Москвы». В Москве почти ежедневно были военные тревоги. Людей с улиц загоняли в бомбоубежища. Город был затемнён. Во время тревоги, когда улицы пустели, я рвалась выйти из дома, я уже привыкла видеть самолёты с горизонтов неба. На улице мне было менее страшно, а в здании удручало сознание того, что надо мной несколько этажей кирпича и балок.

На второй день по возвращении, то есть 22 июля, и ровно через месяц после начала войны отец пошёл по делу к знакомому художнику, жившему в большом новом доме на углу Каляевской и Оружейного переулка. Он взял меня с собой. Тревогу объявили, когда мы были в нескольких шагах от дома. Мы вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. Навстречу нам спускался человек, к которому мы шли. Он предложил нам пройти с ним в бомбоубежище, так как он дежурный и обязательно должен быть там, а после отбоя (обычно между сигналом тревоги и отбоем проходило полчаса-час) мы поднимемся к нему в квартиру.

Подвал, куда мы спустились, был большим и весь заставлен скамейками, лежаками, между которыми, опираясь на них, лежали доски. Народу собралось много, в основном женщины с детьми, спустившиеся с верхних этажей. Это было единственное бомбоубежище, которое я посетила за время войны. Прошёл час и более, но отбоя не было. Иногда можно было слышать глухие выстрелы зениток. Время от времени приходили дежурные с информацией о том, что происходит за стенами здания. Сказали, что прорвался один самолёт, наши поймали его прожекторами и по нему бьют зенитки.

И вдруг раздался оглушительный взрыв, казалось, что содрогнулась земля, здание вздрогнуло, но осталось цело. Когда мы вышли после отбоя на улицу, уже светало. Бомба прямым попаданием разрушила здание гостиницы «София» на площади Маяковского. В других местах города, как говорили, было сброшено ещё три бомбы. Это была первая бомбёжка Москвы. На следующий день бомба упала на здание театра Вахтангова и погиб мой любимый актёр Василий Куза, дежуривший на крыше театра.

Постепенно к бомбёжкам привыкли, они были если не ежедневно, то очень часто и всегда в одно и то же время, так что можно было спланировать свои дела. Вскоре многие перестали спускаться в бомбоубежище или ходить в метро. Вскоре отец нашёл возможность увезти меня из Москвы. Но это уже другая военная история…

И. Кошелева «С балеринами во рву», журнал «Родина» №5 2012 г., с. 4-5.