В ночь перед сражением по русскому лагерю пронесли икону «покровительницы России» — Смоленской божьей ма­тери, за которой шел с обнаженной головой и со слезами на глазах сам Кутузов М.И., впереди всего русского шта­ба. «Сама собою, по влечению сердца, — вспоминал очевидец этой торжественной сцены, будущий декаб­рист Федор Глинка, — 100-тысячная армия падала на колени и припадала челом к земле, которую готова бы­ла упоить до сытости своею кровью»; «это живо напо­минало приуготовление к битве Куликовской».

Ставка Кутузова М.И. во время Бородинского сражения находилась в с. Татариново. По тради­ции Барклай де Толли М.Б. все еще именовался «1-м главнокоман­дующим», Багратион П.И. «2-м главнокомандующим». Каждому из них Кутузов предоставил инициативу руководства сражением. «Не в состоянии будучи на­ходиться во время действия на всех пунктах, — писал он в диспозиции 5 сентября, — полагаюсь на извест­ную опытность гг. главнокомандующих армиями и по­тому представляю им делать соображения действий на поражение неприятеля».

Под пером иностранных и отчасти русских историков Кутузов М.И. на Бородинском поле выглядит как «абстрактный авторитет», который от ста­рости и от лени будто бы не был способен активно управлять войсками. К примеру, Карл Клаузевиц считал, что под Бородином роль Кутузова равнялась «почти нулю». Между тем ряд очевидцев и подлинные документы Кутузова свиде­тельствуют, что старый полководец был, по выраже­нию Глинки Ф.Н., «хозяином битвы».

М. И. Кутузов, худ. Р. Волков, 1813 г.

М. И. Кутузов, худ. Р. Волков, 1813 г.

Правда, он почти безотлучно (исключая две кратко­временные поездки — с рассветом и около полудня — к Горкам) пребывал в Татаринове, довольно далеко от поля боя, примерно в километре за второй линией русских войск, и не мог оттуда видеть, как сражались его войска. Но, во-первых, он чуть ли не ежеминутно получал информацию от адъютантов  — своих и чу­жих, а, кроме того, полагался на инициативу Барклая де Толли и Багратиона.

Сидя на деревянной скамееч­ке, которую возил за ним конвойный казак, Кутузов, как обычно, в простом сюртуке, без эполет, в фуражке без козырька, с неизменной казацкой нагайкой в руках или на плече, выслушивал донесения, обдумывал тот или иной ход Наполеона, взвешивал соотношение сил в самой горячей точке боя и, если требовалось, посы­лал туда подкрепление из резервов.

Федор Глинка так описывал его поведение на Бородинском поле: «Он окружен множеством офицеров, которых беспрестанно рассылает с приказаниями. Одни скачут от него, дру­гие к нему. Он спокоен, совершенно спокоен, видит од­ним глазом, а глядит в оба, хозяйственно распоря­жается битвою; иногда весело потирает рука об руку (это его привычка) и по временам разговаривает с ок­ружающими, но чаще молчит и наблюдает».

О мастерстве Кутузова как «хозяина битвы» гово­рит рейд русской конницы во фланг Наполеону. Было 12 часов. Наполеон только что взял флеши, отбросил за Семеновскую левое крыло русской армии и нацели­вал основные силы на Курганную высоту, чтобы прор­вать центр русской позиции. Момент для Кутузова был критиче­ский. Тогда он направил в обход левого фланга Наполео­на кавалерийский резерв Уварова Ф.П. и казаков Платова М.И. Главнокомандующий очень холодно встретил вернувшегося из рейда Уварова («Я все знаю — бог тебя простит»), а после сражения не представил к награде из всех своих гене­ралов только Уварова и Платова.

Этот обходный маневр и удар по левому флангу Наполеона, на что рассчитывал Кутузов в на­дежде перехватить инициативу боя, оказались неудачными. Поэтому все вос­торги некоторых историков по поводу рейда Уварова и Платова лишены оснований. Однако идея этого рейда делает честь Кутузову как главнокомандую­щему. Он отвлек внимание Наполеона от нового штурма Курганной высо­ты. Атака была задержана на два часа, французский император лично отправился узнать, что происходило у д. Беззубово, где и была остановлена русская конница Уварова.

За это время Кутузов успел перегруппировать свои си­лы: Дохтуров Д.С. привел в порядок расстроенное левое крыло, а Барклай заменил в центре остатки войск кор­пуса Раевского Н.Н. свежим частями Остермана-Толстого А.И. Было реально выиграно время…

Кутузов, которому доложили о «пленении Мюрата» раньше, чем принесли на носилках пленного – это был генерал Бонами, усомнился, так ли это, но, чтобы поднять дух войск, использовал доложенное. Командующий объявил по фронту, что маршал Мюрат взят в плен…

В вечерние часы 7 сентября Кутузов, в конце Бородинского сражения, выглядел удовлетворенным. Он видел, что русские уже выстоя­ли; интуитивно, благодаря своему полувековому опы­ту, ощущал их силу духа и готовность противостоять новым атакам врага — хотя бы и самой гвардии На­полеона. Правда, Кутузов отовсюду получал сведения о громадных потерях русской армии, но он понимал, что французы потеряли не меньше, что их наступа­тельный порыв иссяк и что едва ли они теперь, на исхо­де такого дня, возобновят атаки.

Больше всего беспокоил Кутузова вопрос о резервах. Он не хуже Наполеона умел ценить и беречь ре­зервы и особо подчеркнул в диспозиции перед бит­вой: «Резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден». Битва, однако, сложилась так, что Кутузову, а в ряде случаев и Барклаю де Толли, по его собственной инициативе, пришлось ввести в дело все резервные части. Резервов больше не было!

Кутузов прямо называл в ряду причин, побудив­ших его отступать от Бородина к Москве, и «то, что вся Наполеонова гвардия была сбережена и в дело не упо­требилась», а русские ввели в бой все «до последнего резерва, даже к вечеру и гвардию». Но в самый вечер битвы, сообразуясь с патриотическим воодушевлением своих войск, он решился было возобновить ее утром, даже без резервов. Когда флигель-адъютант Вольцоген Л.А., присланный к нему от Барклая за распоряжения­ми, стал говорить, что «сражение проиграно» (только что пала Курганная высота), Кутузов резко возразил: «Что касается до сражения, то ход его известен мне самому как нельзя лучше. Неприятель отражен на всех пунктах, завтра погоним его из священной земли рус­ской!»

Вслед за тем главнокоман­дующий послал Барклаю де Толли и Дохтурову запис­ки одинакового содержания: «Я из всех движений не­приятельских вижу, что он не менее нас ослабел в сем сражении, и потому, завязавши уже дело с ним, решил­ся я сегодняшнюю ночь устроить все войско в порядок, снабдить артиллерию новыми зарядами и завтра во­зобновить сражение с неприятелем…»

Тем временем Наполеон отвел свои войска с бата­реи Раевского и Багратионовых флешей на исходные позиции. Все французские источники свидетельствуют, что «Великая армия» ноче­вала на поле сражения. Поэтому на­прашивается вывод, что ночной отход французов от главных пунктов кровопролития едва ли означал боль­шее, чем намерение отдохнуть не на трупах своих то­варищей, густо усеявших поле битвы, а в стороне от них. Как бы то ни было, Наполеон располагался на ночлег, не мешая Кутузову сделать то же самое.

Кутузов, однако, узнал, что русские потери гораздо больше, чем предполагалось, и около полуночи дал приказ отступать. Еще до рассвета 8 сентября русская армия оставила поле Бородина и выступила к Моск­ве. «…Когда дело идет не о славах выигранных только баталий, — писал Кутузов царю перед отходом с Боро­динской позиции, — но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить…»

Статья написана по материалам книги Троицкого Н.А. «1812 Великий год России», М., «Мысль», 1988 г.