Офицер — слово не русского про­исхождения. Оно восходит к латин­скому officium, означающему в точ­ном переводе «должность». До Пет­ра Великого в русском военном лек­сиконе такого слова не значилось. На Русь оно попало именно при Петре, как калька с немецкого der Offizier. С тех самых пор и ведет, вот уже больше трёх сотен лет, знаменитое и всегда почет­ное сословие, именуемое русским офицерством.

Конечно, потомственные воен­ные, как сейчас бы выразились — профессионалы, существовали у нас еще со времен Киевской Руси. Еще в знаменитом «Слове о полку Игореве» воспеты княжеские дружинники, ко­торые «с конца копья вскормлены». Однако «революция сверху», про­водившаяся на Руси Петром, прервав многие старые традиции, породила одновременно новые, оказавшиеся порой весьма устойчивыми.

До сих пор наше военное и военно-морское дело живет согласно петровским ука­зам. Для доказательства живучести петровских устоев приведем один лишь пример, но весьма выразитель­ный. С конца XVII века стал созда­ваться Русский военно-морской флот — это истинное «любимое де­тище» преобразователя, позже возник и первый в нашей истории Морской устав. В нем был учтен, по обычному примеру Петра, опыт ведущих тогда зарубежных флотов, прежде всего,  английского и голландского.

Среди прочего по тем стародав­ним правилам полагалось, что ко­рабль, исчерпавший в сражении свои боевые возможности, находясь под угрозой гибели, имеет право по приказу командира спустить флаг, сдаться, дабы сберечь жизнь остав­шихся членов экипажа. Все вроде бы «по правилам» — ну, проиграли, надо сдаваться… Такие западные уза­конения сохранились на флотах и по сей день, включая самый молодой из них (мо­ложе нашего) — флот американский.

В первом уставе Русского флота появилось, в сравнении с западными, одно примечательное новшество. Ко­рабль под Андреевским флагом не имел права никогда, ни при каких обстоятельствах этот флаг спустить, то есть сдаться. Триста лет воспитывался корпус русского морского офицерства под знаком этого определяющего принци­па — боевой корабль не сдается. Никогда. Так создавался не толь­ко образец воспитания офицерского корпуса — закладывались основы его духовного строительства, где предан­ность долгу ставилась превыше все­го, даже самой жизни. И ведь не годы это длилось, а века.

Неверно бы думать, что русские армейские офицеры чем-то отлича­лись от флотских по духу. Вся исто­рия России с петровских времен под­тверждает это. Сам первый русский Император, окруженный в приднес­тровских степях громадной и хорошо вооруженной армией турок, в без­надежном, казалось бы, положении даже не помышлял о сдаче. Ценой не­малых потерь и уступок русские во­йска с честью вышли из беды.

Это проявлялось в нашей исто­рии — в большом и малом. Москва была оставлена Наполеону, но не сда­лась, не принесли ему ключи на Пок­лонную гору, жители покинули сто­лицу. А во время русско-турецкой войны за освобождение славянских народов в 1877 году небольшой рус­ский гарнизон был осажден в крепос­ти Баязет. Положение казалось без­надежным, по данным объективной военной науки. В любой армии мира начальника гарнизона и его офице­ров, согласившихся на капитуляцию в подобных условиях, не осудил бы никакой трибунал, ни общественное мнение.

Но в России тут было, действительно, «все не так». Комендант крепости, скром­ный младший офицер, ответил, выра­жая отнюдь не личное, а русское об­щеармейское мнение. Тот офицер не сочинял афоризмов «для истории», он выразился лишь с простодушием тол­стовского Тушина, не представляя даже, что попадет позже в отечествен­ную военную историю: «Русские берут крепости, но никогда не сдают их».

Случались ли, однако, в нашей истории сдачи крепостей и спуск Андреевского флага? К сожалению, да, но за три века произошло лишь два подобных эпизода, позор которых до сих пор не забыт и вряд ли когда-либо забудется. Да и не след забывать такое, ведь не только из положитель­ного опыта необходимо извлекать полезный опыт.

В разгар русско-японской войны слав­ная крепость Порт-Артур оказалась в безнадежной осаде, и вот в самом конце ее героической эпопеи генерал Стессель капитулировал перед япон­цами… Сдал крепость, стойко оборо­нявшуюся почти целый год. Бесчест­ный генерал проделал это самолично, презрев возражения своих тогдашних боевых соратников.

Дальше — больше. В мае 1905-го произошел самый трагичный в нашей морской истории бой в Корейском проливе у о. Цусима между русской и японской эскадрами. Конечно, по­ражение, нанесенное сильнейшим противником, не есть бесчестье. По­зор Русского флота случился на сле­дующий после решающего сражения день, когда уцелевшие пять кораблей были окружены в открытом море пре­восходящим противником. Да, исход боя предопределен, но есть устав, од­нако контр-адмирал Небогатов при­казывает спустить флаги.

Вскоре оба труса были преданы суду, именно как нарушители устава и традиций Русской армии и флота. Стессель был приговорен к смертной казни, однако царь Николай II «про­стил» его, заменив вердикт суда де­сятилетним заключением в крепости. Но через год, к изумлению армейской общественности, опозоренный гене­рал был выпущен из тюрьмы, и вскоре скончался в полном бесчестии. Адмирала Небогатова военно-морской суд также приговорил к каз­ни, но случилось то же: Николай II и его спас от петли, а позже, по непо­нятной доброте, выпустил из тюрьмы.

Итог той несчастной жизни весь­ма выразителен. В воспоминаниях генерала Врангеля П.Н., потомствен­ного русского офицера, воспитанника Академии Генерального штаба, есть такой эпизод. Весной 1920 г. войска Русской армии, наступая из Крыма, заняли город Мелитополь. Прибыв туда, Врангель обнаружил просителя, то был старичок в поношенном мор­ском кителе,

— Я адмирал русской службы, — бедствовал тут от большевиков, про­шу о помощи…

Врангель, человек весьма строгий, спросил его, а кто вы?

— Да вот адмирал Небогатов, мо­жет, помните?..

Вы опозорили Русский флот, — ответил генерал, — поэто­му не можете рассчитывать на подая­ние от Русской армии.

Веками складывавшийся образ русского офицерского сословия до­стойно отобразила русская класси­ческая литература. Блистательные образы русских офицеров создали Лермонтов, Лев Толстой и Достоевс­кий, сами, что немаловажно, получив­шие офицерское образование: кава­лерист, артиллерист и сапер — вот их военные специальности.

В Русской армии встречались и невежество некоторых офицеров, и грубое отношение их к солдатам, и злоупотребление спиртным. Но не это определяло облик офицерского сословия, обратим внимание на иное, мало у нас известное. В русском во­енном устроении очень многое изме­нилось к лучшему в начале XX века, когда новая техника резко повы­сила требовательность к образователь­ному уровню командного состава.

В итоге Россия к началу Первой мировой войны получила хорошо подготовленный и весьма интеллиген­тный начальственный корпус.

Алексей Алексеевич Брусилов сво­бодно владел немецким и французским языками, имел широкое гуманитарное образование, собственноручно написал мемуары, полные серьезных мыслей и непринужденные по стилю. Петр Ни­колаевич Врангель вырос в высоко­культурной русской семье: мать — из семьи знаменитых Самариных, родной брат — крупнейший искусствовед того времени, генерал с детства свободно владел немецким и французским, ос­новательно изучал военное дело и ис­торию его.

Сын простого забайкальского ка­зака и матери-бурятки Лавр Георгие­вич Корнилов из провинциального гарнизона попал в Академию Гене­рального штаба, которую отлично за­кончил, знал основные европейские языки, отчасти даже китайский, тур­кменский и персидский; в 1917-м у генерала как главнокомандующего имелся охран­ный эскадрон из текинцев (туркмен), он объяснялся с ними на родном язы­ке, за что они его боготворили. Ме­муаров Корнилов не успел написать, но сохранились в архиве его письма к жене — прекрасные образцы лите­ратурного слога!

Адмирал Александр Васильевич Колчак в совершенстве владел английским, был незаурядным географом и гидрологом, в 1917 году англичане и американцы пригласили его учить офицеров своих флотов минному делу.

Сохранилось громадное количес­тво фотографий генералов, офицеров и солдат времен Первой мировой. Если вглядеться в эти великолепного качества фотоснимки внимательно и неспешно, то возникает весьма выра­зительная картина, а личное, частное, как известно, и есть суть всемирной истории, ибо главный герой ее — отдельный человек со своей неповто­римой судьбой…

Жестокость войны сдер­живала тогда православная вера и с юнос­ти прививаемое понятие личной чес­ти. Полковой священник и полковая церковь были неотъемлемой частью армейской жизни, даже в окопах, как и на кораблях в самых дальних бое­вых походах.

Февральская революция унизила русское офицерское сословие, сдела­ла его заложником в руках разнуздан­ной солдатни. После Октябрьского переворота декреты Ленина — Троц­кого — Свердлова должны были об­речь русских офицеров на заклание… Но то особый сюжет, трагический и кровавый. Благородный русский офицер не должен политиканствовать, хит­рить, темнить, он обязан по долгу чес­ти умереть, застегнув шинель на все пуговицы. Это, кстати, гениально выражено в «Тихом Доне», когда большевик Бунчук убивает казачьего офицера Калмыкова, этот, отважный боевой офицер, не сопротивляется даже, а именно становится по стойке «смирно»: «- Стреляй, сукин сын! Стреляй! Смотри, как умеют умирать русские офицеры… Я и перед сме…» Далее в гениальном русском эпосе кратко сказано: «Пуля вошла ему в рот».

Нет, не погибла русская офицерская традиция. Отняли трехцветный прапор и знак отличия Святого Геор­гия, покровителя православного во­инства, заменили их кровавым полот­нищем и колючей пентаграммой, но не смогли уничтожить душу русско­го офицера, сына и защитника свое­го Отечества. Не будем обольщаться, есть потери невосполнимые. Но уте­шимся, что, пока жива Россия, сохра­нится и русское офицерское сосло­вие. Или, может быть, так: сохранится это сословие, выживет и наша Россия.

По материалам статьи С. Семанова, из книги «Вся Россия. Сборник»,  выпуск 1, М., «Московский писатель», 1993 г., с. 407-412.