Одним из главных событий Крымской войны 1853-1856 гг. явилась героиче­ская оборона Севастополя (1854-1855 гг.), которая началась 13 сентября 1854 г., длилась 11 ме­сяцев и была, бесспорно, кульминационным и самым героическим этапом Крымской войны. Война закончилась поражением России и под­писанием Парижского мирного договора 1856 г., по которому Россия согласилась на нейтрали­зацию Черного моря, с запрещением иметь там военный флот и базы.

В дни обороны прославились сотни героев. Обороняя Севастополь, русские солдаты и матросы проявляли чудеса мужества и самоотверженности. Николай I даже приказал считать за год каждый месяц службы в осажденном Севастополе. В этих боях прославился матрос Петр Кошка, первая сестра милосердия Дарья Севастопольская. В обороне Севастополя принял участие молодой Толстой Л.Н., отразивший те события в своих «Севастопольских рассказах». Раненым воинам спа­сал жизнь русский хирург Пирогов Н.И., основоположник воен­но-полевой  хирургии, впервые применивший в военно-полевых условиях наркоз.

«На­долго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский…» — писал в своих знаменитых «Севастопольских рассказах» Лев Толстой. Крымская война явила славную плеяду выдающихся военачальников. Корнилов В.А., Нахимов П.С., Истомин В.И., Хрулев С.А., Панфилов А.И., Новонильский Ф.М. при поддержке населения органи­зовали активную оборону. Терпя нужду во всех видах снабжения, защитники под ураганным огнем выдерживали осаду почти в три раза превосходящей армии союзников.

Адмирал Нахимов П.С.

Адмирал Нахимов П.С.

Пять общих бомбардировок, последовавших с марта по август 1855 г., продолжались каждая от 5 до 10 суток, причем количество осадных орудий непрерывно увеличивалось: к концу действий Севастополь обстреливался из 700-800 орудий крупного калибра, не считая мелких.

О героической обороне Се­вастополя во время Крымской войны сохранилось немало воспоминаний. Хочу предложить вашему вниманию воспоминания сестры милосердия Крестовоздвиженской общины Бакуниной Екатерины Михайловны. Она ро­дилась в 1812 г., была сестрой милосердия во время Крымской войны, затем стала сест­рой-настоятельницей Крестовоздвиженской общины.

В конце 70-х годов во время Восточ­ной войны Екатерина Михайловна, в возрасте 65 лет, приняла начальство над отрядами Красного Креста на Кавказе. Скончалась в августе 1894 г., за 2 недели до смерти ещё продолжала работать в сельской больнице, ею созданной и ею же руководимой.

Крестовоздвиженская община сестер милосердия была основана в 1854 г. во время Крым­ской войны для ухода за ранеными на поле сражения. Созданию ее активно содействовали великая кн. Елена Павловна, баронесса Раден Э.Ф. и знаменитый русский хирург Пирогов Н.И., стоявший во главе общины во время Сева­стопольской обороны.

Воспоминания Бакуниной Е.М. привожу с сокращениями:

«…Мое желание поступить в сестры милосердия встретило сильную оппо­зицию родных и знакомых. В 1854 году мы с сестрой были в деревне у нашей хорошей знакомой, Варвары Петровны Писемской, во Владимирской губернии. Никогда не забуду я того вечера, когда мы получили газеты с извес­тием, что французы и англичане вы­садились в Крыму. Я не могла себе представить, что этот красивый уголок нашего обширного Отечества может сделаться театром жестокой войны…

Одна из батарей Малахового кургана, на которой был убит Корнилов В.А.

Одна из батарей Малахового кургана, на которой был убит Корнилов В.А.

В октябре месяце мы вернулись в Москву. С каким нетерпением мы хватались тогда за газеты; и вот про­читала я, что французские сестры поехали в военные госпитали; потом в английские поехала мисс Нейтингаль с дамами и сестрами. А что ж мы-то? Неужели у нас ничего не будет? Эта мысль не оставляла меня. На мое счастье, сестра, с которой я была очень дружна, разделяла мои мысли и согласилась отпустить меня, если у нас тоже будут посылать…

Первый отряд сестер проехал… Их было 30; может быть, несколько больше. Все мне у них понравилось, и они тоже все понра­вились. Чтобы ехать далее из Москвы, для них были приготовлены хорошие тарантасы; их провожал чиновник. Я провела с ними часа два. Как я завидовала, что они уже едут! Они мне сказали, что и второй отряд уже готов и скоро поедет, но будут по­сылать еще.

На другой же день я написала в Петербург к гр. Антонине Дмитриевне Блудовой, чтобы она сообщила кому следует, что я желаю поступить в сестры, и с нетерпением ждала отве­та, а между тем провела сутки в боль­нице, видела много перевязок и очень довольна тем, что все это перенесла очень спокойно и без утомления…

Могилы адмиралов Лазарева, Нахимова, Корнилова

Могилы адмиралов Лазарева, Нахимова, Корнилова

Отряд готовился небольшой; кроме меня должны были ехать семь сестер, три доктора и два фельдшера; но не все еще было готово, а в это время мы должны были ездить в кли­нику, то есть во второй сухопутный госпиталь, и заняться перевязками под руководством доктора Чартораева, и тоже продежурить там сутки. Я очень скоро туда поехала на де­журство, там встретилась и познако­милась с сестрами, которые тоже со­бирались ехать.

И вот наступило 10 декабря. Мы все восемь, уже одетые в коричневые платья, белые передники и белые чеп­чики, пошли к обедне в верхнюю цер­ковь дворца. Великая княгиня была там; еще были разные дамы и мои родственники: сестра моя, Федор Ни­колаевич Глинка с женой и другие. После обедни священник громко прочел  наше  клятвенное обещание перед аналоем, на котором лежали евангелие и крест, и мы стали под­ходить и целовать слова спасителя и крест, а потом становились на коле­ни перед священником, и он надевал на нас золотой крест на голубой ленте. Эта минута никогда не выйдет из моей памяти!..

Приехали прямо в дом, где жили сестры  первого отделения. Впечат­ление очень грустное, Они со всем рвением и усердием  принялись за дело; симферопольские госпитали были переполнены ранеными и особ­ливо тифозными, и сами сестры стали очень скоро заболевать. Когда я при­ехала, то уже четыре сестры умерли; иные поправлялись, а другие еще были очень больны, и сама старшая этого отделения, она же и начальни­ца всей общины, Александра Петров­на Стахович, лежала еще в постели. Не вдруг мы узнали окончательное решение насчет сестер; но, наконец, было решено, что все сестры будут в Севастополе. Уже 16 сестер второго отделения там, на Южной стороне, то есть именно в Севастополе, а сест­ры первого отделения тоже туда по­едут, как только поправятся…

Наконец 21 января мы пошли в бараки. Очень мы все рады были приняться за дело. Но странно, дико все это казалось: и доктора незнако­мые, и все такое чуждое. Но не долго мы тут оставались. Приехал Николай Иванович (Пирогов) и сказал, что лучше и нам тоже переехать на ту сторону, то есть именно в Севасто­поль, чему мы очень обрадовались. Прошло дня три, покуда нам приго­товили квартиру. Доктора тут же с нами поместились.

Николай Иванович Пирогов был неутомим и всем распоряжался… Сначала все это было стран­но, чудно, но в это время раненых не было так много; иногда трех человек принесут, иногда сами прихо­дят. Но что дальше, то больше, и часто от 16 до 20. Тут же тотчас и начинаются операции: ампута­ции,    резекции, трепанации. Большей частью все делал сам Ни­колай Иванович. Докторов очень много всех наций, даже американ­цев. Все  они  очень учтивы, даже чересчур. Говорят: «Будьте добры сделать то или это; сделайте одол­жение, давайте через два часа это лекарство». И русские доктора очень внимательны и учтивы.

Когда мы приехали, Севастополь был еще очень красив. И улица, где мы жили, площадь, где была лавка со всяким товаром и даже много посуды, стекла, и Екатерининская улица — все было совершенно не­тронуто.

Очень тяжело было ходить по Се­вастополю и встречать отряды, кото­рые идут на батареи. Они идут бойко, весело, но за ними три или четыре человека несут носилки. Сердце так и сожмется, и подумаешь: «Для кото­рого это из них?» Или встретишь четырех человек, которые несут но­силки; на иных нет ни движения, ни звука, а с других раздается еще стон — и подумаешь: «Право, лучше тому, для которого уже все кончи­лось! А этому еще сколько придется выдержать, и, может быть, для такого же конца!» А с каким терпением наши солдаты переносили свои стра­дания!

В начале марта, после одной ночи, в которую была сильная бомбарди­ровка, утром доктор Тарасов прислал мне сказать, что необходимо послать сестер в Дом собрания, так как там много раненых, а те мелкие до­мики, в которых был наш перевязоч­ный пункт, недостаточны для такого числа.

Взяв с собой одну сестру, я пошла в Дом собрания. Это прекрасное строение, где прежде веселились, от­крыло вновь свои богатые, красного дерева, с бронзою, двери, для внесе­ния в них окровавленных носилок.

Большая зала из белого мрамора, с пилястрами из розового мрамо­ра через два этажа, а окна только вверху. Паркетные полы. А теперь в этой танцевальной зале стоит до ста кроватей с серыми одеялами и зеленые столики; все очень чисто и опрятно. В одну сторону боль­шая комната; это — операционная, прежде бывшая бильярдной; за ней еще две комнаты; в другую сторону еще две комнаты с прекрасными, с золотом, обоями, и в них тоже койки. Утром было 11 ампутаций, и потом еще несколько в продолжение дня.

Сначала не обошлось без суеты и лишней беготни, пока устроились в новом помещении. Вечером Тарасов объявил нам, что князь Васильчиков (начальника  штаба севасто­польского гарнизона.) велел сказать, что ночью будет дело, и чтобы все было наготове и исправно.

В этот вечер у нас в большой зале было все приготовлено: стаканы, водка, самовар кипит. В операцион­ной, вокруг Николая Ивановича, сидят доктора. В одиннадцатом часу начала раздаваться пальба, и тотчас же стали раскрываться настежь наши парадные двери: то двое, то трое но­силок сряду; то два человека ведут под руки раненого. Доктора их осмат­ривают, при затруднительных случаях зовут друг друга на совещание, раз­даются слова: «Этого на Николаев­скую батарею». (Значит, легко ра­нен.) «Этого в Гущин дом!» (Значит, без всякой надежды.) «Этого оста­вить здесь!» (Значит, будет ампута­ция, экзартикуляция или резек­ция.) Ночь началась очень страшно, но, слава богу, всего было только 50 ра­неных и 4 ампутации…

Было очень тяжело именно у нас на перевязочном, когда, после того как больной подавал надежды на выздо­ровление, он вдруг начинает лихора­дить, пожелтеет и доктор говорит, что надо его отправить в Гущин дом — для больного это все равно, что смертный приговор. А нечего делать, вполне сознаешь, что нельзя только что принесенным раненым быть в со­прикосновении с таким больным и видеть умирающего. На перевязоч­ном пункте не должны умирать.

В Гущином доме, куда я ходила, постоянно увидишь трех или четырех умирающих; всякое утро, если погода была теплая, всех больных на койках выносили на двор, а если придешь через полчаса как они внесены, то уже дух был невыносимый, несмотря на целые ведра ждановской жидкости. Однако и в этом ужасном месте были такие, которые выздоравливали. Я са­ма имела удовольствие отдать одно­му обратно его деньги, которые он мне поручил переслать жене после его смерти…

С 19 на 20 апреля ночь была ужасная: более ста ране­ных и 60 операций в одно утро! Я должна несколько подробнее описать ужасную ночь с 10 на 11 мая… С понедельника на вторник наши выходили рыть новые траншеи — ка­жется, между пятым и шестым бас­тионом — и устраивать батареи под прикрытием войска. Мы были наго­тове всю ночь, но ночь прошла благо­получно, и во вторник днем все было тихо и спокойно. Вечером опять ждут и все необходимое готовят в нашей белой мраморной с розовыми пиля­страми зале. Тюфяки уже без крова­тей, а лежат на полу в несколько рядов; несколько столиков с бумагой, а на одном — примочки, груды кор­пии, бинты, компрессы, нарезанные стеариновые свечи.

В одном углу большой самовар, который кипит и должен кипеть всю ночь, и два сто­лика с чашками и чайниками. В дру­гом углу стол с водкой, вином, кис­лым питьем, стаканами и рюмками. Все это еще в полумраке, в какой-то странной тишине, как перед грозой; в зале 15, а может быть, и больше докторов; иные сидят в операцион­ной комнате, другие попарно ходят по зале…

Вносят носилки, другие, третьи. Свечи зажглись. Люди забегали, засуети­лись, и скоро вся эта большая зала на­полнилась народом, весь пол покрыл­ся ранеными; везде, где только можно сесть, сидят те, которые притащились кое-как сами. Что за крик, что за шум! Просто ад!

Пальба не слышна за этим гамом и стонами. Один кричит без слов, другой: «Ратуйте, братцы, ратуйте!» Один, увидя штоф водки, с каким-то отчаянием кричит: «Будь мать родная, дай водки!» Во всех углах слышны возгласы к докторам, которые осматривают раны: «Помилуйте, ваше благородие, не мучьте!» И я сама, насилу про­бираясь между носилок, кричу: «Сюда рабочих!» Этого надо отнести в Гу­щин дом, этого — в Николаевскую батарею, а этого — положить на койку. Много приносят офицеров; вся операционная комната наполнена ранеными, но теперь не до операций: дай бог только всех перевязать. И мы всех перевязываем.

Наконец рассвело. Пальба прекра­тилась. При Доме собрания есть маленький садик. Представь себе, и там лежат раненые. Я беру водки и бегу туда. Там при чудном солнечном вос­ходе из-за горы над бухтой, при ве­селом чириканье птичек под белыми акациями в полном цвету лежит че­ловек до 30 тяжело раненных и уми­рающих. Какая противоположность с этим ясным весенним утром! Я по­звала двух севастопольских обыва­телей, которые всю ночь с большим усердием носили раненых, перенести и этих. Говорили, что в эту страшную ночь выбыло из строя 3000 человек, у нас перебывало более 2000, и было 50 раненых офицеров.

На другой день начались операции и продолжались весь день до вечера, только с небольшим перерывом для отдыха и обеда. На третий день паль­ба была меньше и раненых тоже; мы думали, что можно отдохнуть, но вдруг двери отворились — и пошли носилки за носилками; и это оказа­лись несчастные, которые были ране­ны еще в ту ужасную ночь и так и пролежали там почти двое суток. Иным французы давали воды и гале­ток. Все были ранены в ноги…

Были у меня в Севастополе и ста­рые знакомые. Во-первых, двоюрод­ный брат, Александр Бакунин, пришел с Тобольским полком, в котором слу­жил юнкером, после того, что был профессором в Одессе. Еще мичман Творогов, который мальчиком жил у нас в Москве… Зайдя на минуту в Собрание, я пошла домой, чтобы хорошенько отдохнуть, но сейчас же приходит почти вслед за мной сестра Степа­нова и говорит, что меня просят тот­час же идти в Собрание. Иду поспеш­но, не понимая, зачем меня зовут, ведь я только что ушла оттуда.

И пер­вая сестра, которая меня встретила, говорит: «Творогова сейчас принесли сюда; он ранен в грудь с левой сто­роны навылет». Он был страшно бледен и так слаб, что насилу мне ответил. Прежде чем я пришла, он уже исповедовался и причастился… Я не имела никакой надежды и всю ночь в полутемной комнате просидела около него, при­слушиваясь с напряженным внима­нием к его дыханию, ожидая ежеми­нутно последнего его вздоха. Но к утру он стал не так бледен и слаб и отвечал мне в полной памяти. Я боялась оставить моего раненого, так как положение его было очень опасно, хотя на третий день Николай Иванович и все доктора начали по­давать надежду на его выздоровле­ние.

Я всегда слыхала, что Нахимов очень внимателен ко всем раненым морякам, а тут я увидела это на деле. На другой же день он был два раза у Творогова — спрашивал, что он же­лает, что можно сделать для его се­мейства, так как в эту минуту не было еще никакой надежды на его жизнь. Он также очень внимателен и к матросам, присылает табак, ва­ренье и пр., часто приходит навещать их. Как же морякам не любить такого начальника?!

…Результат ночи с 25-го на 26-е был очень грустный: мы потеряли Селенгинский, Волынский и Камчатский редуты, и неприятельское кольцо все теснее и теснее окружало Севастополь. Это произвело большое уныние. Теперь, дойдя в моих воспомина­ниях до 6 июня (4-я бомбардировка), не могу не оста­новиться и не написать подробно об этом дне… Начну мои воспоминания с самого вечера 5 июня…

Только что мы поужинали и хотели лечь спать, чтобы хорошенько отдох­нуть, как вдруг бомба разорвалась близко от нас, так что осколки по­сыпались на деревья нашего садика. Сестры хотели сейчас же бежать на Николаевскую батарею, а я сказала, что останусь; французы попалят с великим треском и перестанут. Че­тыре сестры тоже остались. Но пе­рестали только на полчаса, а затем опять поднялась адская трескотня и с нашей Константиновской батареи; с густым и полным звуком несутся ядра над морем в их корабли, а они с кораблей пускают ракеты по не­скольку вдруг — настоящий фейер­верк!

… Когда рассвело, я крепко заснула, но вбегает Павловская и кричит: «Штурм! Надо скорей уходить!» Но, однако, штурма в эту ночь не было… Александр Бакунин скоро пришел и рассказал, что французы пытались штурмовать Малахов курган, но, по­теряв много людей, лестницы и фа­шины, были отбиты. Солдаты броса­лись им навстречу как львы. Успех очень всех одушевил, но ждали новой попытки…

Бедный Севастополь! Сколько крови льется в нем и за него!.. И, на­конец, французам удалось попасть в Нахимова. Сколько, сколько вре­мени они в него метили! Он так не­осторожно разъезжал по всем бастио­нам; никто не носил эполет, а он постоянно их носил, и когда ему говорили: «Тут опасно, отойдите», он всегда   отвечал: «Вы знаете-с, я ничего-с не боюсь».

Эта ужасная весть сейчас донес­лась и до нас; пошла какая-то зло­вещая суета. После своей несчастной раны в голову П.С. Нахимов прожил полтора суток, но не приходил в себя и не говорил. Он лежал на Север­ной; тело его перевезли сюда, в его дом, без всякой церемонии… Уже готовились к выносу в церковь для отпевания. Это было в пятницу после обеда. На улице стояли войска и пушки, множество офицеров мор­ских и армейских. Во второй комнате стоял гроб, обитый золотой парчой, кругом много подушек с орденами, в головах сгруппированы три адми­ральских флага, а сам он был покрыт тем простреленным и изорванным флагом, который развевался на его корабле в день Синопской битвы.

Священник в полном облачении читал евангелие. По загорелым щекам моря­ков, которые стояли на часах, текли слезы. С тех пор я не видала ни одного моряка, который бы не сказал, что радостно бы лег за него… Его понесли в не­достроенную церковь равноапостоль­ного князя Владимира, где уже были схоронены адмиралы Лазарев, Кор­нилов, Истомин — два последние тоже павшие за Севастополь…

Чем дальше, тем становилось все грознее и грознее. Раз был такой взрыв, что все мгновенно проснулись от гула и сотрясения. У нас даже из иных окон стекла посыпались. Го­ворили, что это нашим удалось взо­рвать неприятельский погреб на быв­шем Камчатском редуте и что там было до 3000 пудов пороху…

24 и 25 августа раненых с бас­тионов приносили очень много, до 1000 человек в день, и бывало на трех столах до 100 операций. С этих дней уже не только дежурные, а все сестры — за делом; теперь было не до отдыха, и сестры оказались все очень усердны и деятельны. Два ве­чера сряду бухта и Севастополь были освещены горевшими в бухте кораб­лями. Первым сгорел самый большой транспорт, на котором находились смола и сало, — он горел очень ярко; а на другой день сгорел фрегат «Ко­варный». Живописно бегал огонь по снастям — как будто это была иллю­минация!.. И так последние дни свое­го существования Севастополь был ярко освещен горевшими корабля­ми — остатками нашего несчастного потопленного Черноморского флота.

26-го утром та же пальба, так же много раненых… 27 августа… ряды неприятелей подходят ко второму бастиону и к Ма­лахову кургану. Да, это штурм! Вдруг вбегает сестра Зихель — на ней лица нет. Она говорит, что надо спасаться, что со всех сторон штур­муют. За ней вбегает Александра Пет­ровна Стахович и прерывающимся голосом говорит мне:

—  Ради бога, сестра, надо уходить! Граф Сакен велел торопиться!.. Какую ужасную ночь мы про­вели! Никогда не забуду я этой картины! Как ужасно горел Севасто­поль — огромное пламя! А в бухте затапливали все наши несчастные оставшиеся корабли… По мосту все гуще и гуще идет войско и осталь­ные жители; ядра так и летают… Рассвело. Только одни мачты видны от кораблей; густой черный дым под­нимается над Севастополем. Одни войска идут по мосту…

И вот как теперь вижу на плос­ком мысе трехэтажную круглую Пав­ловскую батарею; вдруг из нее под­нимается черный столб, расширяется кверху, как рисуют извержение огне­дышащих гор, только не огненный, а черный. Страшный гул, треск. Летят обломки, сыплются камни, взвивается дым и пыль — и менее чем в минуту от трехэтажного здания остались только две небольшие насыпи.

Ночью мы с сестрой Надежиной уехали на Бельбек (район в пригороде Севастополя)…»

Воспоминания Бакуниной Е.М. взяты из «Время и судьбы: Военно-мемуарный сборник». Выпуск первый, сост. А. Буров , Ю. Лубченко, А. Якубовский, М., Воениздат, 1991 г.