Наполеон не преследовал Барклая от Витебска и даже не последовал за ним, а занялся устройством и приведе­нием в порядок своих масс. Поход длился всего месяц, серьезных боев не было, а из строя уже выбыло свыше трети всего состава! Средняя величина перехода не пре­вышала 17-18 верст, но и это оказалось чрезмерным для «массовой» армии.

Белоруссия и Литва кишели толпами отсталых и дезертиров, занимавшихся мародерством, за­болеваемость была высокой, дисциплина заметно ослабела. Правда отсеивались физически и морально худшие эле­менты и армия, уменьшаясь количеством, тем самым как бы выигрывала в качестве. Бедность края и отсутствие ресурсов сказывались пагубным образом на довольствии войск. Значительная часть лошадей (особенно в обозах и артиллерии) пала от бескормицы, приходилось спешивать конные части.

В середине июня в главных силах при переходе через Неман числилось 301 000, а в середине июля у Днепра оказалось 185 000…  Великая Армия, подобно всякой «массовой» армии, носила в себе зародыш собственной гибели, и в кампании 1812 г. такое начало красноречиво объясняет нам её конец. В то время, как центр Наполеона продвигался за двумя ускользавшими русскими армиями с Немана на Днепр, на северном и южном его флангах в июле месяце про­изошли первые бои.

Часть первой победы в эту славную войну выпала на долю Тормасова, предпринявшего удачный поиск на Кобрин, где он 15-го июля захватил врасплох и заста­вил сложить оружие бригаду разбросавшегося саксонс­кого корпуса Ренье. У Тормасова было 12 000 и 30 ору­дий. Наш урон 259 человек. Саксонцев перебито до 1500 и взято в плен 2500, при 4-х знаменах и 8-ми орудиях.

Бой у Валутиной Горы

Бой у Валутиной Горы

На выручку Ревье пошел австрийский корпус Шварценберга, и 31-го июля 40 000 австро-саксонцев атаковали 18 000 Тормасова при Городечно. Тормасов держался весь день и отступил к Луцку, не оставив врагу никаких трофеев. После этого на Волыни, как бы по взаимному молчаливому соглашению, установилось затишье (австрийцы, действуя из-под палки, боевого за­дора отнюдь не обнаруживали, Тормасов же берег вой­ска).

К середине сентября на Волынь стали прибывать войска Дунайской армии адмирала Чичагова — и Шварценберг благоразумно отретировался к Бресту. По сооб­ражениям дипломатического характера было повелено вернуть австрийцам захваченные у них Павлоградцами 4 штан­дарта.

Следует отметить, что крепость Бобруйск, занятая 10-тысячным гарнизоном и блокированная французами, пять месяцев успешно держалась в тылу армии Наполеона, сообщения которой благодаря этому были расстроены.

Барклай оставил у Полоцка 1-й корпус Витгенштейна прикрывать петербургское направление. Наполеон отпра­вил на Двину два корпуса: 2-й Удино и 10-й (прусско-французский) Макдональда, которым велено было перерезать сообщение Витгенштейна со столицей.

Удино перепра­вился через Двину, но в упорном трехдневном сражении под Клястицами (18, 19 и 20-го июля) потерпел пора­жения. Под Клястицами сражалось 23 000 русских про­тив 24 000 французов. Наши потери 4500, у французов убыло 5500 (1000 пленных).

Кульнев преследовал неприятеля по собственной инициативе до Боярщины, зарвался и был отражен, причем поплатился жизнью. При Полоцке 18 000 Витгенштейна сражалось с 35 000 французов. Наш урон 5000, у французов столько же и 2 орудия. Макдональд ограничился всю кампанию вялыми дейст­виями против Риги.

В подкрепление Удино выдвинулся 6-й (баварский) корпус Сен-Сира, объединившего после ране­ния Удино в своих руках командование северной груп­пой французов (35 000 против 18 000 русских). Витген­штейн пытался действовать наступательно, но в первом сражении под Полоцком (5 и 6-го августа) не имел ус­пеха. С прибытием на Двину из Финляндии корпуса ге­нерала Штейнгеля, наше положение на северном фронте значительно улучшилось (к началу октября у нас здесь было 40 000 против 28 000 неприятеля).

По соединении обеих русских армий в Смоленске, Бар­клай-де-Толли мог располагать 140 000 сабель и штыков при 650 орудиях. Он сознавал, что при превосходстве сил Наполеона шансы на победу чрезвычайно невелики, проведение же генерального сражения угрожает армии гибелью, а всей стране неисчислимыми бедствиями.

Поэтому русский глав­нокомандующий решил «заматывать» неприятеля движе­нием вглубь страны, пока нашествие не достигнет своего стратегического предела. С каждой верстой к востоку силы французов должны были таять — силы русских креп­нуть — следовательно, рано или поздно, должен настать момент, когда силы противников сравняются, а затем пе­ревес перейдет на русскую сторону — и Великой Армии и ее вождю наступит конец…

Этого расчета не хотели понять ни армия, ни общество, ни император Александр I, требовавшие битвы сейчас же и во что бы то ни стало. Их давлению пришлось уступить, и Барклай выступил 26-го июля из Смоленска к Рудне, надеясь застать силы французов еще разбросанными.

Казаки Платова имели в тот день лихое конное дело при Молевом Болоте. Однако наступления своего Барклай до конца не довел и, остано­вившись в двух переходах от Смоленска, простоял пять дней, выясняя обстановку.

А обстановка не замедлила сложиться критически. На­полеон, приведя в порядок свою армию и узнав о наступ­лении русских, быстро сосредоточил свои силы — 180 000 в кулак и решил глубоким стратегическим обхо­дом левого фланга русской армии захватить у нее в тылу Смоленск и отрезать русским сообщение с Москвой.

Наш левый фланг был прикрыт при Красном одной лишь 27-й дивизией генерала Неверовского, только что прибывшей к армии. Атакованная всей конницей Мюрата, дивизия эта в бою 2-го августа покрыла себя и русское  оружие  громкой  славой, но  вынуждена была отойти к Смоленску.

Узнав об этом деле, Барклай быстро отошел в район Смоленска, заняв город ближайшим корпусом Раевского. 3-го августа обе русские армии стянулись под Смоленск. Багратион стоял за сражение, но мнение осмот­рительного Барклая взяло верх. Было решено лишь задержать французов арьергардом, а главные силы отвести за Днепр — и дальше.

Три дня — 4-го, 5-го и 6-го августа — шел под Смо­ленском жестокий и неравный бой. 30 000 русских (7-й корпус Раевского, затем сменивший его 6-й корпус Дохтурова) удерживали 150 000 французов, дав возможность отойти наиболее угрожаемой армии Багратиона и оторвать­ся от противника главным силам армии Барклая.

4-го августа бой вели 15 000 русских с 23 000 французов, 5-го подошла вся французская армия. Оба штурма Смоленска были отражены с большим уроном для французов. В ночь на 6-е горевший город был очищен, и весь день шли арьер­гардные бои. Наш урон свыше 7000 человек, французов — 12 000 человек.

Однако опасность еще не была окончательно устранена. 1-я Западная армия находилась вечером 6-го августа еще на петер­бургской дороге на правом берегу Днепра. В ночь на 7-е Барклай проселочными дорогами сворачивал ее на мос­ковскую дорогу вслед за Багратионом.

1-й армии надле­жало совершить на следующий день чрезвычайно риско­ванный фланговый марш к Соловьевой Переправе. Линия отступления («сматывание» войск с правого фланга к ле­вому) шла параллельно фронту, и некоторые пункты, как Лубино, отстояли ближе от французов, чем от русских. С целью ее обеспечения Барклай выдвинул к Валутиной Горе боковой арьергард Тучкова 3-го.

Весь день 7-го ав­густа до поздней ночи арьергард этот сдерживал францу­зов, нанеся вдвое сильнейшему врагу вдвое тяжелые по­тери. В отряде Тучкова вначале было всего 3200 человек. К вечеру, благодаря все время подходившим подкрепле­ниям, силы доведены до 22 000.

У французов (корпуса Нея и Жюно, действовавшие, однако, несогласованно) было 49 000. Наш урон до 5 000, французский — 8768 человек. Последняя наша атака велась при лунном свете, во время нее Павел Тучков, израненный штыками, был взят в плен.

Красный, Смоленск и Валутина Гора — три славных для русского оружия дела первой августовской недели, окончились нашим отступлением, да и предприняты были в виду облегчения общего отхода. И это бесконечное отступле­ние казалось чудовищным стране, сто лет не испыты­вавшей вражеского нашествия, армии, воспитанной Су­воровым!

Со времен злополучного Сент-Круа ни один главнокомандующий не был так мало популярным, как «немец» Барклай. Его обвиняли в нерешительности, ма­лодушии, государственной измене… Стоически переносил оскорбления этот великий полководец. Спасение вознена­видевшей его армии стало его единственной целью — ему он принес в жертву все то, чем может пожертво­вать человек и военачальник (и далеко не каждый чело­век, не каждый полководец) — свое самолюбие, свою ре­путацию…

Одному Богу известно, что переживал он в те минуты объезда полков, когда его «здорово, ребя­та» оставалось без ответа… Плывя против течения, «ло­маясь, но не сгибаясь», Барклай тогда спасал эти пол­ки, и две недели спустя на Бородинском поле от всех их будет греметь ему «ура»! Но горечь в душе останет­ся — и вечером 26-го августа, донося о том дне госуда­рю, он напишет: «Провидению угодно было сохранить жизнь, для меня тягостную…»